В такое время, когда для развития хозяйства требуется размах, свобода действий в торговле, одним словом, инициатива, выдумка и предпринимательская смелость, не раз говорил он, напялить вдруг на себя такой корсет, что даже дышать невозможно! Мы и так страдали от чахотки, а теперь, когда коммунисты отвергли план Маршалла, мы просто погибнем и ни один пес по нас не завоет. Поговорите с любым человеком на Западе — ведь они смеются над нами. Думаете, им не известно, что тут у нас происходит? Коммунистам еще дорого обойдется их самонадеянность. Чертовски дорого. Око за око, зуб за зуб! Мы постараемся в любой области, а главное, в области внешней торговли, вскрыть им вены, так что они подохнут от малокровия. Сперва они ослабеют, а потом их прихлопнем, как мух.
Едва только Фишар уселся, Нывлт начал говорить, выложил свой план и поделился с ним своими замыслами.
В ближайшее время необходимо провести реорганизацию СТП так, чтобы в изменившихся условиях Совет был способен сыграть ту выдающуюся роль, которая его, несомненно, ждет. Он не скрывал, что считает СТП ядром будущего правительства. Правительства специалистов. До сих пор деятельность Совета на семьдесят процентов была посвящена восстановлению предприятий, сокрытию незаконных сделок; его помощью пользовались в тех случаях, когда надо было обходить законы и декреты и торговаться с министерствами и с фондом национальной реконструкции. А остальные тридцать процентов усилий поглощала сахарная промышленность. Нужно было оттягивать насколько можно дольше окончательное решение о национализации этой отрасли и тормозить все попытки реорганизовать ее. Из препирательств между политическими партиями как раз в вопросе о сахарной промышленности СТП может в будущем извлечь для себя немалую пользу, так как декрет о национализации допускает здесь множество различных истолкований. Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы СТП стал, а по законам логики это в ближайшее время окажется возможным, решающей силой в государстве. Надо к этому подготовиться. Руководству Совета следует избавиться от мелкотравчатости и типично чешского крохоборства, которые мы теперь, к сожалению, встречаем даже у людей, в прошлом способных на большой размах и незаурядную предприимчивость.
Он говорит об этом с Фишаром именно потому, что рассчитывает на него как на будущего генерального секретаря Совета. Само собой разумеется, обновленного Совета, который будет организован через несколько минут в этой самой комнате.
— Доктор, ради бога, не сходите с ума! Знаете ли вы, что значило перед войной быть генеральным секретарем Союза промышленников? Я предлагаю вам именно этот пост. Но в действительности он будет намного выше. Сегодня это означает: в три дня воздвигнуть храм национальной экономики, который в течение двух лет уничтожали коммунисты, а до этого пять лет — немцы.
Нывлт нравился Фишару. Это реалист, в нем нет ничего от фанфарона, который бросается громкими словами. Он сохранил запал старых промышленников, их широкий размах, правда, теперь ему немного подрезали крылья, и поэтому, даже когда он употребляет метафоры и громкие слова, вроде слов о храме национальной экономики, в его тоне чувствуется легкая ирония, и прежде всего в свой собственный адрес. Конечно, нельзя не видеть, что он утомлен. Как будто на него свалилось какое-то бремя, может, личное горе скрывается за его нарочито бесстрастной, гладкой речью. Он заметно картавит, но это, как ни странно, только усиливает впечатление солидности, которое он производит.
— Смотрите, — сказал Нывлт. — Прежде всего необходимо убедить тех людей, которые скоро сюда придут, в том, что мы — утопающие. Поэтому нет смысла торговаться о цене, которую нам придется заплатить за свое спасение. Короче говоря, нельзя в эти минуты ничего жалеть и бояться каких-либо жертв, доктор.
Может быть, если бы этот разговор произошел на несколько дней раньше, Фишар не стал бы колебаться. Но теперь, после возвращения из Кржижанова и разговора со Шмидтке, он заколебался, просто утратил уверенность и, главное, утратил надежду, что можно еще что-то спасти. Подсознательно он уже свыкся с мыслью, что не надо ничего предпринимать и что нет смысла бороться за заведомо проигрышное дело. Когда в эти последние часы он спрашивал себя, что для него важнее всего, он находил только один ответ: моя собственная шкура, мой собственный покой.
Они сидели в просторном холле у камина, в котором горели большие поленья, и пили черный кофе. Здесь было приятно, главное, удивительно тихо. Неподалеку от камина стоял длинный стол, вокруг стола — мягкие кресла; на высоких окнах — тяжелые шторы. В другом конце холла, погруженном в полумрак, виднелась лестница, ведущая в комнаты хозяев. Картины старых мастеров, охотничьи трофеи и все убранство холла напоминало старинные замки.
