— Мы уедем, — сказал Нывлт. — Пока я не верю в такой исход, и главным образом потому, что мне не хочется верить. Я надеюсь, что коммунисты совершат какую-нибудь ошибку, что они переоценят свои силы. И, может быть, это на время отодвинет их победу. Много ли нам остается жить? Поэтому я и говорю все это, поэтому хочу реорганизовать СТП и буду делать вид, что ничего не происходит, что будущее за нами. И вам я советую поступать так же.
— Боюсь, что я уже не смогу, — сказал Фишар и почему-то посмотрел на часы.
Он вдруг почувствовал, что застигнут врасплох, что он упускает время. Все предполагают в случае неудачи уехать за границу. А он, Фишар, знает, что не сможет этого сделать. У каждого из них там уже давно что-то на примете, а вот его там ничто не ждет. У него есть квартира, полная дорогих старинных безделушек, и Люция… Есть еще Марта. Вот все, чем он живет. А что в этом хорошего? Он вдруг почувствовал, что потеряет Люцию, останется только Марта, старая, утомленная, истеричная Марта. И пустая, ненужная жизнь. К чему она?
— Куда мы уедем? — прервал неожиданно его мысли робкий, почти просящий голос жены Нывлта. — Почему ты мне об этом ничего не говорил, Яромир?
— Мы пока только теоретизируем, — сказал, картавя, Нывлт; было заметно, что ему этот разговор неприятен. — Незачем было тебе об этом говорить. Правда, я принял кой-какие меры на всякий случай. Я подумываю о Канаде.
Она с трогательным отчаянием сжала руки.
— В Канаду, — прошептала она, и в тоне ее прозвучала безнадежность.
Потом она спросила, собственно, это был не вопрос, а скорее напоминание и упрек:
— А как же Карел?
— Я надеюсь, что и он поедет.
Ее реакция на эти слова была неожиданно бурной. Она поднялась и, опираясь рукой о кресло, произнесла изменившимся голосом:
— Ты же знаешь, что он этого не сделает.
Нывлт сидел неподвижно, вполоборота к ней и пристально глядел на пылающий камин.
— Я не стану тебя принуждать. Ты будешь решать сама.
Она села, судорожно сжала руки на коленях и только прошептала:
— Боже!
Вот оно что! Вот то скрытое горе, которое тяготило Нывлта. Фишар почувствовал себя виноватым.
— Простите, — сказал он. — Я не подозревал этого. Меня интересовала скорее теоретическая сторона вопроса.
— Нет! Нет! — воскликнула она. — Вы не должны извиняться. Я вам благодарна за этот разговор.
— Элишка права! — сказал Нывлт. — Вы не должны упрекать себя, доктор. Может быть, без вас у меня не хватило бы мужества это высказать. Дело в том, что у моего сына совсем другие взгляды. Он ушел от нас еще во время войны, то есть, — поправился он, — точнее сказать, ушел от меня. И больше не возвращался в мой дом…
— Я никогда ни в чем тебя не упрекала, — сказала госпожа Нывлтова. — Никогда не упрекну. Не знаю только, сможет ли он теперь подчиниться твоей воле.
— Может быть, все эти рассуждения преждевременны, — попытался закончить разговор Нывлт.
— Ты же знаешь, что нет, — решительно ответила его жена.
Нывлт молчал, не решаясь возразить. Обращаясь к Фишару, она сказала:
— Мой сын — коммунист, господин доктор.
Фишар смущенно кивнул и понял, что необходимо либо переменить тему разговора, либо уйти.
— Так вы хотите и после всего того, что было сказано, представить меня как будущего генерального секретаря СТП?
Нывлт встал и прошелся по холлу, заложив руки за спину и опустив голову. Наконец он остановился перед Фишаром и, глядя ему в глаза, сказал с усталой улыбкой:
— А что еще мы можем делать? Доиграем этот фарс до конца, доктор.
Госпожа Нывлтова встала, подала Фишару руку и со смутной, едва заметной улыбкой на губах, не говоря ни слова, удалилась.
Нывлт снова сел у камина. Фишар молчал, боясь коснуться того, о чем тут только что говорилось. Ему пришла в голову фраза, которую он недавно где-то вычитал: «Сын восстанет против отца, жена — против мужа». Он старался вспомнить, откуда эти слова; вероятно, из каких-нибудь старинных текстов.
— Вот так обстоит дело, — заговорил Нывлт. — Мой сын инженер, работает в Пльзени. Он иногда встречается с матерью, но порога этого дома не переступает. Я для него чужой человек, в лучшем случае. А не сегодня-завтра — враг. Я знаю, что он имеет на мать влияние…
Он помолчал и снова спрятался за свою иронию.
— Он сеет в ее душе семена бунта. Конечно, уверяет ее, что я ее поработил, пробуждает в ней, вероятно, прежние классовые инстинкты, — усмехнулся он. — Я не сержусь, боже сохрани, — продолжал он через минуту. — Не думайте, пожалуйста. Иногда я даже понимаю его. Он просто преодолел то, что я преодолеть не могу. А может быть, ему и не пришлось это преодолевать.
Фишар пристально посмотрел на Нывлта, и тот засмеялся.
— Французы называют это délicatesse[13], — объяснил он своим обычным полуироническим тоном. — У меня это свойство проявляется прежде всего в непреодолимом отвращении к той вульгарной шумихе, которой коммунисты приправляют иногда — я признаю это — даже правду. Может быть, вам это покажется мелочью, ведь речь тут идет скорее о форме, чем о содержании, но я именно так это воспринимаю. Я думаю, вы понимаете меня.
