— А я не чувствовала этого. Ни во время войны, ни теперь… — А как вы об этих вещах договариваетесь с Альфредом? — не без иронии заметила Ольга.
— Мы об этом не говорим. Он со мной во всем соглашается, — сказала Люция.
— Ну что ты! Альфред? — воскликнула Ольга с удивлением и расхохоталась. — Не может быть!
— Может, — спокойно возразила Люция, набрасываясь на еду. — Ведь он совершенно бесхарактерный человек. Я долго не знала этого, — Люция произнесла эти слова с такой твердостью, что Ольга с изумлением посмотрела на нее.
— Что он тебе плохого сделал? — спросила она удивленно.
— Мне? Ничего! Я ему, собственно, должна быть очень благодарна: он много раз помогал мне. И все же я думаю о нем именно так… Да, ведь ты хотела со мной поговорить? — прервала она свои рассуждения.
— Ну, давай поговорим, — ответила Ольга, — хотя бы и об этом. И о себе. Иногда мне просто невыносимо все там, дома. Вся эта жизнь без смысла и без цели…
— Без работы, — добавила сухо Люция.
— Ну хотя бы без работы. Ну, а что мне делать? Никому я не нужна, никто меня не захочет взять на работу. Я ведь ничего не умею.
— Если ты будешь цепляться за мамашины деньги, так никогда ничего не изменится.
— Но что же мне все-таки делать? — воскликнула Ольга и отодвинула тарелку. — Советы давать легко. Не идти же мне на улицу…
— Ты давно могла уйти из дому.
— Каким образом? Куда?
— Ну хотя бы с Людвиком. Тебе и то было бы лучше, хотя бы вначале.
— Ну, это я всегда могу сделать. Но я боюсь, — сказала Ольга, растерянно взглянув на Люцию. Руки ее нервно вертели зажигалку.
— Дай мне сигарету. Я свои все выкурила, — сказала Люция, внимательно наблюдая за Ольгой.
Она закурила и сказала с деланным безразличием:
— Ты его не любишь?
— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — В самом деле не знаю.
— Тогда… — начала было Люция, но, как будто передумав, замолчала.
— Что? Что ты хотела сказать?
— Я подумала, что в таком случае не следовало бы притворяться.
— Ты с ним об этом говорила, — заключила Ольга, испытующе глядя на Люцию.
— Говорила, — кивнула Люция. — У него, как и у тебя, была потребность с кем-нибудь об этом поговорить.
— Но почему он выбрал именно тебя? — сказала Ольга не без горечи.
— Не знаю, — ответила Люция холодно. — А почему ты выбрала именно меня?
— Когда ты с ним об этом говорила?
— Довольно давно, — солгала Люция.
Она не чувствовала себя с Ольгой свободно и начала побаиваться ее вопросов. Но она обязательно хотела это выяснить, ей необходимо было все знать. С утра ее переполняло какое-то чистое и радостное чувство, точно она вчера что-то нашла. Может быть, она нашла того, кто поможет ей порвать с Фишаром.
Люция наблюдала вчера за лицом Людвика, когда его голова лежала на ее обнаженной руке, глаза его были закрыты, казалось, он заснул, рука ее болела от напряжения, но она ни за что не пошевелила бы ею в ту минуту. Ее охватило блаженное чувство: у нее есть кто-то, кто не требует ее благодарности, кто ни о чем ее не просит.
— Со мной все обстоит не так-то просто, — сказала Ольга.
Люция слышит ее голос как бы издалека.
— Что именно? — спрашивает она.
— Наши отношения… Мое отношение к Людвику, видишь ли, я страшно боюсь…
— Чего?
— Любви. Любовной близости, — сказала Ольга, густо покраснев, и поспешно стала раскуривать сигарету. — Знаешь, между нами
Люция молчала, ей показалось, что после вчерашней ночи она не имеет права о чем-либо спрашивать Ольгу. И Ольга не ждала от Люции советов и утешений.
— Я не знаю, что со мной, — сказала Ольга почти шепотом, не глядя на Люцию. — Все во мне сжимается, когда он приближается ко мне. И не только Людвик. Любой мужчина… Было так противно и гнусно, мне стыдно вспомнить об этом.
— Кто это был? — только и спросила Люция.
— Владимир, — сказала Ольга и с отвращением бросила смятую сигарету в пепельницу.
Остановившись в П., Ондржей снова побывал у Крауса. Во-первых, чтобы проинформировать его о ходе кржижановских событий, а во-вторых, чтобы спросить его о Густаве Оссендорфе. Последнее он сделал уже перед самым уходом и как бы невзначай. Краусу была известна вся история. Но что тут поделаешь? Он хорошо знает Оссендорфа, тот живет в Кроуне и, как видно, состоит в близких отношениях с вдовой железнодорожника Правды. Доказать Краус не может, но многое говорит за то, что все именно так и обстоит, хотя, в конце концов, кому какое до этого дело. Муж Правдовой был хороший коммунист. Он умер от рака легких или от чего-то другого. Вдова его совсем молодая женщина. Он, Краус, рассказывает об этом только потому, что Оссендорфу, в сущности, живется неплохо. Он работает, у него есть крыша над головой, с голоду не умирает. Чего ему еще нужно? А вот нам самим за ним следует присматривать — нельзя же ожидать, что сын казненного предателя-капиталиста станет другом нового режима. Довольно странно, что он не убрался отсюда. Его брат в Палестине. Чего ради он здесь остался? Конечно, с таким именем ему не на что рассчитывать. Оссендорф!
