Ондржей пытался объяснить Краусу, что все это не так просто, прочитал ему отрывок из письма Оссендорфа, однако все это вызывало у Крауса только понимающую, но снисходительную улыбку. Его лицо, казалось, говорило: да, да, я понимаю твои чувства, дорогой товарищ, но что тут можно сделать? Какое отношение это все имеет к партии?
Партия — это не твое и не мое частное дело, мы должны беречь ее честь и высоко нести ее знамя, не принимая во внимание субъективные ощущения. Ондржей видит в Густаве Оссендорфе хорошего товарища, храброго партизана, честного человека, хотя и со сложным характером. Возможно, это и так. Но пусть он попробует стать на место Крауса. Что он увидит? Фамилия Оссендорф ассоциируется у людей с понятием «капиталист», «эксплуататор», «грабитель» и главное — «предатель». Десятки людей попали из-за старика Оссендорфа в фашистский концлагерь, и он, Краус, между прочим, тоже. Десятки людей из-за него погибли. Понимает ли это Ондржей?
Все понимает. Как не понять! Но ведь Оссендорф хочет только одного: доказать, что он не такой, как отец, он отрекся от него, сумел справиться с горем, может быть, он убедил себя в том, что должен смыть позор со своего имени. Он не намерен бежать от трудностей, но работа в лесу, как он пишет, временная, заработка не хватает на жизнь, не такая работа ему нужна, он хотел бы трудиться на строительстве нового шоссе, прокладываемого к химическому заводу, но с этим у него ничего не получилось…
Краус ходил взад и вперед и задумчиво вслушивался в слова Ондржея, потом вдруг остановился и живо перебил его:
— Партия против любого проявления расизма, запомни это. Она не хочет и не будет преследовать невинного человека. Но судьба Оссендорфа — это только частный случай. Она тяжела, согласен, но партия должна думать в настоящий момент о судьбе всех — ведь решается судьба народа. Речь идет о том, чтобы в будущем история Оссендорфа не могла повториться. Проклятая война! Ему нужно потерпеть, и, если он человек сильный, он выдержит!
Ондржей должен был себе признаться, что он, вероятно, говорил бы то же самое или что-нибудь в этом роде, если бы кто-нибудь пришел к нему с подобным делом. И это было самое удивительное.
Пражский скорый поезд уходил в три часа. Ондржей оставил чемоданчик на вокзале и пустился в путь. Полчаса до Кроуне, полчаса на обратный путь, можно ли за два часа спасти человека?
А когда затем он шел по промерзшей укатанной дороге, пролегающей через плоское, подсиненное морозной дымкой поле, и над ним низко нависал солнечный диск, тяжелый и тусклый, Ондржей вдруг подумал, что затеял бессмысленное и безнадежное предприятие. Но он упрямо шел вперед. В Кроуне он спросил, где живет Правдова. Ему показали маленький домик с палисадником возле самого шоссе. Густав, наверное, живет наверху, в мансарде. В палисаднике догнивали стебли георгин и зеленые кочерыжки. Он прошел через чистенький дворик мимо крольчатника, дровянника и небольшого сарайчика, дверь которого была открыта, и вошел в узкую темную переднюю, из которой деревянная лестница вела в мансарду.
Ондржей колебался: идти ли ему прямо к Густаву, и наконец решил постучаться в дверь внизу. Он вошел в жарко натопленную комнату. Первое, что он разглядел, был грудной ребенок. Он лежал в кроватке, задрав кверху ножки, и держал в ручках игрушку. У стола сидела, подперев голову, красивая женщина лет тридцати со светлыми волосами, стянутыми в узел.
Увидев Ондржея, она не поднялась ему навстречу, а только взглянула на него вопросительно, недоверчиво и враждебно. С минуту они молча смотрели друг на друга.
— Я ищу Густава Оссендорфа, — сказал Ондржей, неуверенно оглядываясь по сторонам.
Она смотрела на него покрасневшими, видимо от слез, светло-голубыми глазами. Все в ней было в пастельных тонах, чистое и аккуратное.
— Кто вы? — спросила она, и в ее голосе еще ясно чувствовалась враждебность.
— Я его приятель. Мы вместе были в…
— Приятель, — не дала она ему договорить. — У него никого не было. Что вы хотите от него? — вспыхнула вдруг она. — Что вы от него еще хотите? Почему не оставите его в покое?
Ребенок перестал играть, игрушка его упала на пол, и он заплакал. Ондржей поднял с пола игрушку, вытер ее и подал ребенку, который сразу же успокоился в засмеялся беззубым ротиком.
— Он мне писал, — сказал Ондржей. — Я получил от него письмо. Такое странное… — он вопросительно посмотрел на женщину.
— Я ничего не знаю, — прошептала она, пожав плечами.
— Я не мог раньше приехать. Я из Кржижанова.
— Так это вы? — и она с интересом и уже дружелюбнее посмотрела на него. — Что он вам писал?
— Где он? Что с ним? — спросил Ондржей, подавая ей письмо.
Он пристально смотрел на женщину. Она не отрывала глаз от письма, поглощенная чтением. И Ондржею вдруг показалось, что он уже однажды это пережил, так же ждал и ему было так же жарко, и с него лил такой же едкий пот. И тогда ему тоже едва не стало дурно.
— Так это вы! — сказала она отрешенно, медленно, задумчиво сложила письмо и отдала его Ондржею.
— Что с ним? — снова спросил Ондржей. Она пожала плечами.
