— Должен вам сказать, милейший идеалист, что я принадлежу к тому типу людей, которых нельзя втиснуть в какие-то рамки. Для коммунистов все ясно и просто. Я для них реакционер, декадент, космополит, человек, как говорится, без роду, без племени. Но при этом я довольно ясно сознаю правомерность происходящего. А ведь то, что правомерно, то правильно и нередко справедливо. Но я не смогу убедить коммунистов в том, что я так думаю и что я иной. Поэтому мне придется уехать. Я бы, пожалуй, поехал в Палестину, но, в сущности говоря, я антисемит. А коммунистам я никогда не прощу того, что они заставили меня вернуться к жене…
Он горько рассмеялся и с видом, выражающим покорность судьбе, выпил.
— Краммер, — сказал ему Людвик, — мне хотелось бы узнать одну вещь. Ведь вы прежде всего писатель, и все, что происходит вокруг вас, с вами и в вас, вы уже заранее проецируете в свои будущие литературные произведения…
— Откуда вы это знаете? — воскликнул Краммер. — Ведь насколько мне известно, вы не пишете…
— Ну, одним словом, знаю, — ответил Людвик. — Вы сами изображаете героев ваших будущих романов. Уж такой вы человек.
— Верно, и вы тайком грешите этим…
— Речь сейчас идет не обо мне, а о вас. Ведь вы иначе жить не умеете. А как же вы сможете писать там?
— А как бы я стал писать здесь? — засмеялся Краммер. — Ведь коммунисты не любят психологических романов. Они вообще не любят психологии. Но то, что вы говорите, очень интересно. И даже, может быть, это правда. Я, честно говоря, ненавижу литературу. Именно потому, что жизнь я вижу только сквозь нее. Поэтому, вероятно, я вижу ее в ложном свете, потому-то и свою собственную жизнь я стилизую под литературу. Таким образом, всякое настоящее горе и всякая настоящая радость искажаются в моем представлении, верьте мне. И знаете, я много раз замечал, что даже в минуты сильнейшего душевного напряжения я вдруг начинаю за собой наблюдать. И не только за собой, но и за другими. Однажды Фрэнсис в истерическом припадке (с ней часто бывали такие припадки, но этот был вызван ревностью и поэтому оказался особенно сильным) хотела меня застрелить. Она вошла в комнату с пистолетом в руке. Стоило ей нажать курок — и мне был бы конец. Но я смотрел на нее и на отверстие в дуле пистолета и говорил себе: «Господи боже мой, никогда бы не поверил, что она на такое способна. Мне это определенно нравится. А я-то думал, что она посредственность…» Но, как видите, я жив и здоров. Фрэнсис в последнюю минуту предпочла разрыдаться. Она лежала на полу и билась в истерике. Словом, посредственность…
Краммер кончил. Он выглядел утомленным. Выпил залпом бокал вина.
— Ну, а что вы будете там делать? На какие средства жить? — спросил Людвик.
— У Фрэнсис есть деньги. Во всяком случае, были…
— А если вы с ней не уживетесь?
— Что ж, это вполне вероятно, — кивнул Краммер. — Перед тем как вы пришли сюда, я поймал себя на том, что мечтаю. Мечтаю о совершенно реальном — о жизни. Настоящей, без литературы и без политики. Такого со мной давно уже не случалось.
— Что же это за мечта, Краммер? — спросил Людвик с сомнением в голосе.
— Я мечтаю об одном местечке в Калифорнии. У матери моей жены там небольшой пансион. Она сдает комнаты любовникам, новобрачным и коммивояжерам. После ее смерти Фрэнсис унаследует все это, и я бы мог спокойно дожить свой век на доходы от пансиона. Я перестал бы размышлять, рассуждать о литературе. Послушайте, ведь литература — это страшная глупость, и мир без нее отлично обойдется. Я буду думать только о деньгах, у меня будет управляющий, который будет меня обкрадывать, я стану препираться с ним из-за каждого гроша, а вечером буду сидеть в саду, курить трубку, смотреть на море и на горы и ни о чем, ну совершенно ни о чем не думать. Разве только о том, сколько я выручу за день и не приписать ли мне пару долларов к счету того набоба из Фриско. А если Фрэнсис будет со мной, я спокойно и без угрызений совести стану колотить ее, когда она начнет действовать мне на нервы. Надо только избавиться от мозга и от сердца. В условиях нашей цивилизации они только мешают человеку, это безнадежно устаревшая, почти допотопная аппаратура. Наступит, надеюсь, время, когда их заменят более совершенным механизмом.
