Весь ссохшийся, желтый, он был воплощением ненависти. Казалось, одна только ненависть еще привязывает его к жизни. Да, действительно иногда человек должен слишком сильно любить или слишком сильно ненавидеть, чтобы остаться в живых. Утром звонила Люция, была холодна, говорила с ним ледяным тоном. Сколько уж дней он с ней не виделся. Вероятно, поэтому она сердится на него. Нет, она не так мелочна.
— И хотя ситуация крайне серьезна и требует огромного напряжения наших нервов, я полагаю, господа, что могу заявить с полной ответственностью… — слышит он голос Нывлта.
Это было бы даже забавно. Было бы забавно, если бы Фишар мог сидеть тут как сторонний наблюдатель, как человек, которого все происходящее здесь не касается, и смотреть, как с этих людей спадают маски. Вот напротив него сидит фабрикант Зеленый. Перед войной Фишар бывал у него в гостях, и они ездили на охоту, Марта иногда встречалась с его женой. Зеленый был скорее мелким жуликом, чем крупным мошенником; теперь он с обожанием смотрит на Нывлта, в нем он видит человека, который их спасет. Кажется, у него две фабрики кожаных изделий. Он вышел в люди, собственно говоря, во время войны. И теперь может все потерять. Тяжелая жизнь. Перед войной конкуренция Бати, которую он не мог выдержать, а теперь декреты о национализации. Интересно было бы заглянуть в его насмерть перепуганную душонку спекулянта. Там, наверное, не найдется места ни для чего другого, кроме денег.
А возле него сидит господин Гатле. Он похож скорее на мелкого лавочника, чем на крупного текстильного промышленника, — кругленький, веселый, довольный, добродушный. Во всяком случае, он выглядит веселым и довольным. Дела идут потихоньку. Но в его добродушии Фишар имеет основания сомневаться. Он защищал его перед войной в нашумевшем скандальном процессе; были серьезные подозрения, что его жена не покончила с собой, а была отравлена добродушным господином Гатле. Этого не удалось доказать, вернее, никто не хотел этого доказывать. На этом деле заработали тогда многие, в том числе и он, Фишар. Он никогда не испытывал по этому поводу угрызений совести. И действительно, при чем тут совесть?
В былые времена он умел отделываться от подобных вещей шуткой — ведь такова его профессия, и, честное слово, порой забавная и волнующая профессия. То есть сам Фишар умел делать ее забавной и волнующей. А угрызения совести не беспокоят и господина Гатле, постаревшего за это время на добрых двадцать лет. Фишара он не узнал совсем или принял его за кого-то другого. Он долго пожимал ему руку и повторял: «Передайте мой привет супруге. Как детки?»
Действительно, это какой-то парад кукол из паноптикума. Может быть, Нывлтом руководило врожденное чувство юмора, привычка иронизировать по собственному адресу, когда он решил собрать у себя именно этих людей. Фишар знает многих из тех, кто склонился теперь над столом либо с надеждой устремил взгляд на говорящего Нывлта. И о каждом из них ему что-нибудь известно. Это поистине парад мошенников и жуликов, но эту свою сущность они всю жизнь прикрывали улыбками, экстравагантностью или наигранной скромностью. В их мире всегда что-то скрывали и что-то разыгрывали. Такое открытие Фишар сделал не сейчас, это известно ему давно. Он тоже притворялся и тоже пытался маскировать что-то вместе с ними и отдавал себе в этом отчет. Но теперь ему еще известно и то, что больше так не будет, что этому миру пришел конец, решительный конец, что он гниет и разлагается, не способен уже защищаться и неизбежно потерпит поражение. Несомненно, это осознает сейчас и Нывлт. Он окончил свою речь, устало опустился в кресло, подпер голову рукой, прикрыв ладонью глаза. Он рад, что уже отговорил, и теперь думает о своем.
Он предоставил слово господину Гуммелю. Да, он назвал имя — Гуммель. Гуммель будет информировать собрание о текущем моменте. Гуммель!
«Приблизительно пятнадцатого марта вас посетит человек, которого зовут Гуммель. Вам бы следовало запомнить это имя, доктор», — говорил ему в среду утром Годура. А какой сегодня день? Пятница. Неужели это было только позавчера?
Может быть, тут простое совпадение имен? Но нет, это маловероятно. Фишар знает, что перед ним тот самый человек, о котором говорил Годура. Человек, названный этим именем, встал, точнее, вскочил, вытянулся по-военному; лицо холодное, жесткое, без тени усмешки; столь же холодным и равнодушным взглядом он окинул собрание. Голос резкий, от него не скроешься, он заставляет слушать себя, он назойливо врывается в убаюкивающую тишину комнаты, залитую желтоватым светом, который падает со сводчатого потолка.
