С той поры он не видел их. Собственно, не видел Эрика. Густава однажды встретил. Совершенно неожиданно. Не решился подойти к нему. Все было еще чересчур свежо. Возможно, что он смалодушничал. Да, смалодушничал! Густав, конечно, приехал тогда не к мертвому Франтишеку, а к живому Ондржею. Все это, разумеется, Ондржей понял позже… И воспоминания эти мучительно жгли его. У него было такое ощущение, словно он наглотался уксусу; он стыдился самого себя и чувствовал, что этого уже нельзя исправить. Можно ли вообще что-либо исправить?
Оссендорф! Это имя было известно почти каждому в городе, и не только в этом городе. И у них, в Кржижанове, процесс над Оссендорфом тоже взбудоражил всех. Известный фабрикант, еврей Оссендорф вернулся из концентрационного лагеря. Вещь сама по себе странная. Его жена, однако, погибла там. Сразу же по возвращении в сорок пятом Оссендорф был снова арестован. Оказалось, что все время, пока немцы не отправили его в концлагерь, он доносил. Доносил в каком-то исступлении. На евреев и неевреев — на всех одинаково. Донес на те семьи, с которыми раньше дружил. Донес на своего управляющего Жачека, что он-де поддерживал многие еврейские семьи, вскоре после того как Жачек предложил помощь и ему, старому Оссендорфу. Жачек так и не вернулся, погиб. И не один Жачек. Множество людей было на совести Оссендорфа, и все это обнаружили в заботливо составленных архивах гестапо. Делал он это от страха. От безрассудного страха. Охваченный, как он утверждал, безумием, он пытался таким образом сохранить семью и имущество. Ондржей долго не мог поверить, что речь идет об отце Густава. Но на суде обвиняемый сам рассказал о своих двух сыновьях-партизанах — Густаве и Эрике. Казнили его сразу же после окончания суда. Это было в октябре сорок пятого. Через три недели после этого на бржезинском кладбище хоронили Франтишека Слезака. Привезли его из Раковника, чтобы схоронить в родной деревне. Ондржей тогда написал всем, кто знал Франтишека, чтобы приехали; только Густаву и Эрику он не отважился написать.
Не знал, впрочем, даже где их искать. Да и если бы знал, хватило ли бы у него решимости? Из тех, кого он позвал, не приехал никто. Единственный, кто из товарищей по отряду явился на бржезинское кладбище, был Густав Оссендорф. Стоял в стороне, прислонившись к кладбищенской стене, в черном пальто и черной шляпе, словно он не принадлежал к остальным, словно был отверженным. Он продолжал стоять там и после окончания обряда, когда Ондржей уводил мать Франтишека и Терезку от могилы. В ту минуту глаза их на мгновение встретились. Взгляд Густава был молящий и затравленный: обрати на меня внимание, заговори со мной, я боюсь людей, ради бога, скажи, куда податься! Ондржея этот взгляд испугал. И он поступил как мальчишка, уличенный в проступке. Не вижу, не знаю — у кладбищенской стены стоит незнакомый человек. Стоит там кто-то. Ну и пусть себе стоит! Отвел равнодушно глаза и стал смотреть на мать Франтишека.
Который уже раз память повторяет эту сцену! И всегда, когда он приезжает в этот город, в нем снова оживает чувство жгучего стыда. Он предпочел бы не видеть этого, предпочел бы не вспоминать. Но сегодня словно прорвалась какая-то плотина, и с огромной высоты, вызывая в нем странное наслаждение, на него хлынул поток воспоминаний об этих минутах слабости. Казалось, он хотел сам себе отомстить за то, что упустил случай начать жить без фальши, жить не кривя душой.
Случилось это незадолго до полудня. Ее мозг вдруг словно пронзило иглой. Такой сильной была эта внезапная боль. Мария успела только выключить горелку и уже больше ничего не чувствовала. Очнулась она на жесткой скамье в раздевальне, голова еще кружилась, все вокруг кружилось, с трудом узнала она лицо Голановой, склонившейся над нею.
— Ты что, сдурела, девка? Неужто влипла?
Марии стало смешно. Хотела приподнять голову, но она была такая тяжелая, невыносимо тяжелая, и сразу же мучительно закружилась. Хотелось ее запрокинуть назад. Не могла дышать.
— Куда-нибудь на воздух, — с трудом проговорила она.
На нее надели свитер и пальто, кто-то натянул ей на ноги ботики. Вывели на заводской двор. На холодном морозном воздухе ей стало лучше. Но тупая, мучительная головная боль не проходила.
— Ступай домой, отлежись, — предложила ей Голанова.
Мария кивнула в знак согласия. Не могла даже представить себе, как сейчас вернуться в цех.
— Скажи там им…
— Дойдешь одна?
Она кивнула. Пересекла потихоньку двор, вошла в проходную. Целестин вывел ее на улицу. Марии было холодно. Подняла меховой воротник, а руки засунула поглубже в карманы. «Ходьба согреет меня», — подумала она.
Улицы Кржижанова были пустынны, словно все вымерли, — возможно, так бывает всегда в этот час; на тротуарах — черный, собранный в кучки снег; только из пивной старика Выглидала доносился галдеж подвыпивших извозчиков и даже на улице стоял запах водки.
