Свернула к старым городским воротам, вошла в парк. Господи, скорей бы добраться домой, хоть ненадолго прилечь и закрыть глаза. Придется, видно, сменить работу. Говорили ей: испортишь зрение, уйди на некоторое время из цеха. Однажды, перед рождеством, с ней уже такое было. Доктор сказал: мигрень. Ей стало смешно. На мигрень вечно жаловалась Прухова.
«Это у нее от безделья, — говорила мама. — Я не могу разрешить себе мигрень».
В парке она встретила… да, это был он! Она шла, уткнувшись носом в воротник, и заметила сначала металлический наконечник трости и башмаки со старомодными застежками. Остановилась, всмотрелась и, растерявшись, непроизвольно отвела взгляд. Годура! Хотела обойти его, но он встал у снежного сугроба так, что она вынуждена была пройти, почти касаясь его. Он поздоровался, приподняв шляпу, и сказал:
— Барышня Рознерова, я не ошибся?
Мария думала, что пройдет мимо него и даже не взглянет, но его обращение к ней так ее смутило, что она растерялась, взглянула на него удивленно и сделала легкое движение головой, которое могло быть истолковано как ответ на его приветствие. Все это продолжалось не больше секунды. И этот кивок головой, и это смятение, которое она не сумела в себе превозмочь, и осознание того очевидного факта, что Годура снова расхаживает здесь, что он отваживается смотреть ей в лицо и обращаться к ней.
Ее очень взволновала эта неожиданная встреча. Когда она уже лежала в постели, дрожа от озноба, на нее вдруг нахлынули воспоминания. И она не противилась им. Думала об отце.
«Ну, вот, головы-то и поостыли, — посмеялся бы отец. — Что я говорил! Годура снова прогуливается по парку. И если бы он только прогуливался. Завтра его могут вновь вернуть на завод!»
Последнее письмо от отца она получила на прошлой неделе. Как он там живет один, бедняга? Мария ведь знает, что такое Швигов зимой. Если, не дай бог, сляжет, некому будет стакан воды подать. Ему там, наверное, трудно приходится, упрямцу. И она, когда думает о нем, просто холодеет от страха. Лучше не думать. Она видит его совершенно отчетливо: в кепке, в рыжем пальтишке, с маленьким чемоданчиком, перевязанным бечевкой, видит таким же печальным, каким был он на перроне кржижановского вокзала. Чемодан, который ему купила Мария, он взять не захотел. Шел дождь, дул теплый ветер, на косогорах исчезали последние остатки снега. Горизонт был ясный; стена леса, как это бывает в пору таяния, вырисовывалась четкими контурами. Мария так старалась убедить его в последнюю минуту остаться, не уезжать. Расплакалась. Он смущенно и неловко несколько раз погладил ее шершавой ладонью, сморкался, отводил глаза.
«Так лучше, — сказал он, словно убеждая самого себя. Потом попытался шутить: — Но умирать приеду к тебе. Ей-богу, приеду!»
В марте будет год, как он уехал. Столько же времени, сколько Мария живет в этой квартире.
«Всем известен случай, — распространялся тогда на городском митинге Минаржик, — когда одинокой девице предоставили двухкомнатную квартиру. Не станем называть ее. Ясно одно: коммунисты распределяют квартиры между своими…»
Минаржик, разумеется, никогда не жил ни в такой конуре, в какой жили они у Пацлика, ни в комнате, где спало шесть человек и еще больная мать, как это было у Лоней. Минаржик всю жизнь жил в собственном доме на площади, и в том же доме у него была доходная пекарня…
Все обвиняли ее отца в упрямстве. С детства она помнила его таким, и мама здорово намучилась с ним. Если уж он что забрал себе в голову, так хоть тресни. Так было со Швиговом, так было с садоводством Пацлика. Он был убежден, что после революции садоводство отберут у хозяина и отдадут ему, Рознеру. Прикидывал уже, как перенесет теплицы и на соседнем свободном участке, принадлежащем муниципалитету, заложит фруктовый сад, а вдоль забора высадит красную смородину и крыжовник. Ведь Пацлик — теперь уже не Пацлик, а жулик, спекулянт, вор и коллаборационист. Отец начал было хозяйничать в саду, как в своем собственном, прогнал Пацлика, покрикивал на него, лишь только он появлялся на пороге. Болтаться на веревке будешь! В тюрьму тебя посажу, сгниешь там, прохвост ты этакий! Мария предчувствовала, что все это плохо кончится. Тогда еще толком не знали, что собой представляет этот Пацлик. Не было никаких доказательств, и отобрать у него садоводство не удалось. Правда, он спекулировал, а это все равно что красть; но какой хозяйчик в Кржижанове не наживался, пользуясь моментом, на чужой беде? Тянулись друг за дружкой. Говорили, что, мол, они для этого и существуют, и, в конце концов, обращали это даже в свою заслугу. И Хладек, бывший торговец мукой и крупой, и Зиглосер, владелец скобяной лавки, да и тот же Минаржик. Но отец считал, что все должно быть так, как он задумал.
«Говорю тебе, — сердился он на Марию, — если вы у него не отберете сад, так вы просто-напросто настоящая пожарная команда, а не пламенные коммунисты. Я откажусь от вас, уйду, заруби себе на носу. Все это только красивые слова: национализируем, экспроприируем!»
«Мы национализировали, разве ты не знаешь?»
