«Но не Пацлика. Разве я хочу этого для себя? Пусть садоводство отберут для общего пользования. Пусть все видят, все знают, что это такое!»
Он обращался с письмами ко всем партиям, морочил голову Голечеку в районном комитете, Паздере в партячейке, спорил с Ондржеем и Марией. Минаржик от народной партии, а Бенедикт — хорошо показал себя этот рыжий! — от национальных социалистов вступились за Пацлика. Как раз в то же самое время заварилась каша с Годурой, и все были рады, что дело Пацлика похоронено.
«Так где же ваша справедливость! — кричал отец на Ондржея и на Голечека. — А я, старый дурень, поверил было, что в мире может восторжествовать справедливость! Черта с два, восторжествует! Пацлик опять набивает себе карманы и гадит, как гадил всю жизнь, а Рознер опять гнет спину на хозяев! Ну и что ж! Ведь я всю свою жизнь ничего другого и не делал!»
Предложили ему место вахтера на заводе. Потом это место отдали Целестину, когда у того случилось несчастье с рукой. Но отец все равно не захотел. Высмеял их, вернул партийный билет, и с той минуты это уже был прежний молчаливый отец, каким Мария знала его всю жизнь. Перестал обращать внимание на Пацлика и все время о чем-то размышлял. В сорок шестом году, перед самым рождеством, заявил вдруг Марии, что после Нового года уезжает в Швигов.
«Теперь, когда у меня есть квартира? Я думала, что мы будем жить вместе», — сказала она ему.
«Со мною не посчитались, — заявил он. — Теперь все кончено. Я уже договорился с госпожой Пруховой».
«С Пруховой?»
«Да! Ведь она уже снова госпожа!» — рассмеялся он язвительно.
Он помог Марии с переездом и в начале марта, когда кончились морозы, уехал.
Головы поостыли, Годура снова прогуливается в парке…
Мария вдруг поняла, что неприятное чувство, которое мучит ее и мешает заснуть, которое заставляет ее думать о вещах, еще более усиливающих ее волнение и беспокойство, проистекает от этой странной встречи. Она просто недовольна собой. Вместо того чтобы пройти, не обратив на Годуру ни малейшего внимания, так растеряться, кивнуть на приветствие и отвести взгляд!
Мария накрыла лицо черным шарфом, чтобы не раздражал свет. Спать! Проспать все! В полном мраке, плотно сомкнув веки, она все же ясно слышала голос Ондржея:
«Я тут вовсе не для того, чтобы что-то доказывать. Я подтверждаю лишь, что тот, кого выдают здесь за пылкого патриота, гнусный доносчик».
Застряла у нее в памяти эта фраза и теперь вдруг снова раздалась в ушах и продолжает звучать. Тогда а суде ей казалось, что это не Ондржей Махарт, которого она знала, а кто-то другой, кто пришел из неизвестности, из мрака, из иной жизни, которую она никак не могла себе представить. И тогда вдруг словно все это почувствовали, в зале суда стало тихо-тихо…
Этот голос прозвучал из мрака, из прошлого. Все приходит из прошлого. Прошлое возвращается. Прошлое! Оно как распоротая подушка, из которой высыпаются перья. Ветер разносит их, одно перышко улетит туда, другое — сюда. Третье ветер снова принесет обратно. От прошлого не уйдешь.
Быть бы обыкновенной девчонкой, валяться на лужайке в траве, закинув за голову руки, именно закинув за голову руки, и смотреть на плывущие в небе облака. Обрывать лепестки ромашки и шептать: любит — не любит, помнит — забыл…
Лежать на лужайке, рвать лепестки ромашки, ни о чем не думать, радоваться жизни. Господи, неужели такое еще может быть?
Любит — не любит, помнит — забыл… Хочется спать. Слава богу, что хочется спать…
Ондржей брел по промерзшим улицам к вокзалу. Три года назад, когда он возвращался домой, расставшись с Эриком и Густавом, вокзал этот был наполовину разрушен, окутан пылью — во время одного из воздушных налетов обрушился свод. Ондржей тогда стоял тут; был пыльный летний день, и на него нашла тоска. Вдруг он оказался один. После двух лет, проведенных в концлагере, он вдруг оказался один. Он возвращался к прежней жизни. Тревога сжала его грудь, когда он понял, что перед ним уже нет никаких препятствий, что скорый поезд доставит его через каких-нибудь два часа в Кржижанов. И ничто уже не может отдалить этот момент. А с каким нетерпением и радостью ждал он его в Катаринаберге, сколько раз представлял себе его, сколько раз с лихорадочной дрожью прогонял из воображения.
Тогда эта поездка похожа была на сон, на фантастический сон. Тогда, как и сегодня, он забился в угол вагона: боялся людей и боялся одиночества. Глядел в окно на изрезанные межами сухие поля, на сочные луга с резвящимися на них лошадьми, на шоссе, у обочин которых громоздились обломки автомобилей и танков, ехал и ехал, не отваживаясь представить себе, что будет дальше. И меньше всего тот момент, когда поезд остановится и он должен будет выйти на перрон кржижановского вокзала.
Сегодня почему-то ему тоже не хотелось возвращаться. Лучше бы не возвращаться. Пусть бы поезд не останавливался, пусть бы он мчался все дальше и дальше, туда, где Ондржея никто не знает и где он не знает никого. Он отогрел ладонью замерзшее стекло и смотрел на белый, без конца и края, однообразный пейзаж.
