Нет сочных лугов и нет иссушенных солнцем полей. И лошади тут уж давно не резвятся. Где они, эти лошади?
Так хотелось, чтобы кто-нибудь подсел к нему, лишь бы не быть одному, не думать, не слышать голоса проснувшейся совести. В Каменке в вагон вошли два лесоруба. Усталые, промерзшие, молчаливые.
Поезд громыхает по рельсам, упрямо продирается вперед сквозь морозную искрящуюся тьму, в вагоне темно и тихо, на мгновение угол озаряется тусклым светом спички и тут же снова погружается во мрак.
— Интересно, сколько сейчас времени? — слышится голос одного из лесорубов.
— Что-то около половины восьмого, — гудит в ответ второй.
И снова тишина. Ондржей, забившись в угол, вглядывается через замерзшее стекло в темноту. Вот так же он ехал уже когда-то. Если бы с ним был тогда Франтишек, если бы он остался жив, если бы… а что было бы?.. Возможно, что ничего бы и не было. Если бы с ним ехал тогда Франтишек, они все равно, выйдя из кржижановского вокзала, расстались бы. Франтишек пошел бы прямо по аллее к задней калитке садоводства Пацлика. Прошел бы через сад, заглянул бы в окошко и увидел Марию… Но Франтишек с ним не поехал, Франтишек был мертв, и пошел тогда по дороге Франтишека Ондржей. Думал, что это будет просто. Но у него не сразу хватило духу отворить калитку и войти в нее, долго он не решался, смотрел на слабо освещенное окошко приземистого домика. За этим окном заметил колеблющуюся тень. «Может, это тень Марии», — сказал он себе тогда, и страх сжал сердце. Боялся мертвого Франтишека, живой Марии, самого себя боялся.
Передавая ей на следующий день последнее письмо Франтишека, он никак не мог побороть волнения. Она существовала! Перестала быть миражем, порожденным его измученным мозгом. Она существовала! И это его поражало больше всего. Губы ее шевельнулись, и она заговорила. Он мог бы прикоснуться к ней, если бы не боялся. Она прочитала письмо Франтишека, рука ее медленно опустилась, взгляд устремился куда-то вдаль; потом она улыбнулась. Печально так улыбнулась. Была очень спокойна. Казалось, ее больше интересовало, при каких обстоятельствах погиб Франтишек, чем сама его смерть.
Он смотрел на нее, затаив дыхание. Она была совсем не такой, какой он ее до сих пор рисовал в своем изголодавшемся воображении.
Лицо ее было несколько шире и не такое белое, волосы более светлого оттенка, глаза не так уж печальны и участливы, наоборот, они смотрели на Ондржея с веселым любопытством.
«А я бы тебя, пожалуй, не узнала», — сказала она растерянно и с какой-то отчужденной усмешкой.
Должно быть, он очень изменился, до неузнаваемости. Все это говорили ему тогда — сильно исхудал, острижен наголо. Ондржей еще не отдавал себе отчета в этом. Ему казалось в те минуты непонятным, почему Мария так равнодушно, так отчужденно смотрит на него. Что ж, она-то ведь не знала об их бесконечных ночных разговорах, не знала о его тоске и мучительном томлении по ней, не знала, чем была для него эти два года, как озаряла все своим светом…
Мог бы ей об этом сказать? Но он молчал. Не сказал ничего.
Позже, когда стал встречаться с нею чаще, он ощущал — чем дальше, тем острей — различие между Марией своей мечты и настоящей Марией Рознеровой. И тем больше она его волновала и влекла к себе. Он непрестанно искал в ней ту тихую утешительницу Марию, которая придавала ему силы, светила ему во мгле. Она была близка ему как человек, с нею вместе они прожили кусок трудной и суровой жизни. Но настоящая Мария не была ни тихой, ни утешительницей, напротив, она была полна жизни и смеха, была слишком настоящей.
Ту,
