Все это так естественно и в то же время неестественно. Винтовки стоят у стены; парни должны быть дома у жен. Никто на него не обращает внимания — тогда, значит, все в порядке. Он ничем не возбуждает их любопытства, — значит, он еще просто один из них, еще никто ничего дурного о нем не думает. Сообразил вдруг, что он раскачивается, как маятник. Из стороны в сторону. Теперь он на заводе, и все в порядке. Тонка и Мария перестали мучить его, вдруг он оказался в совершенно другом мире — в мире мужчин. В том мире — мире женщин — вероятно, каждый мужчина становится мямлей.
— Паздера тут? — спросил он.
— Должен быть в цехах, — сказал Целестин.
Он пошел в цеха. Остановился за дверью сборочного и оглядел его, боясь наткнуться на Марию. Ни одной женщины. У него отлегло от сердца. Только мужчины сидели группками — кто на чем, — хохотали, играли в карты. Цафек схватил Ондржея за рукав.
— Ну, что там? Почему с ними в Праге так нянчатся?
— Так надо. Даже стрелять не придется, — сказал Ондржей.
— Говоришь, так надо… Черт возьми, а по мне лучше было бы кончить все одним махом!
Ондржей рассмеялся. Спросил, где Паздера. Оказывается, наверху. Когда потом Ондржей посмотрел с верхней галереи вниз на сборочный, можно было подумать, что там разбит походный лагерь. Дым сигарет поднимался к потолку, из сумрака цеха доносились приглушенные звуки гармоники. Должно быть, это Мусил наигрывал там вышедшую из моды песенку, а молодежь, усевшись в кружок, вполголоса подпевала:
Его охватило снова то же ощущение счастья, уверенности и радости, которые он испытал в субботу и в воскресенье, когда стоял, затерявшись в толпе, на Староместской площади и в здании биржи.
Войдя в контору — называлось это помещение конторой, но похоже было скорее на небольшой склад, — он застал там Паздеру беседующим со Штыхом из административного отдела и Ландой из технического бюро.
— Ну, прибыл наконец! — воскликнул Паздера.
Штых и Ланда обернулись и молча, кивком поздоровались с ним.
— Приехал вечерним поездом, — сказал Ондржей, снимая пальто и вешая его на крючок у двери.
— А мы как раз держали совет, что делать завтра…
— Как что делать! — сказал Ондржей. — Стачка должна стать всеобщей.
— А как быть с теми, кто не захочет бастовать? — спросил Паздера. — Говорят, что стачка, мол, дело тех, кто работает в цехах у станков.
— Кто так говорит? — спросил Штых.
— Слышал такие разговоры в заводоуправлении, — сказал Ланда.
— Вы с Шейбалом говорили? — спросил Ондржей. — Если с нами пойдет Шейбал, тогда пойдут и все из заводоуправления!
— Управляющий завтра едет в Прагу. Это совершенно необходимо. Прекратилась доставка материалов, просто безобразие! — негодовал Штых.
— Почему же именно завтра? Столько терпел и вдруг — на тебе! Короче говоря, это просто уловка. Я, мол, знать ничего не знаю, я был по служебному делу в Праге, — иронически заметил Ондржей.
Все молчали. Только Паздера, кивнув головой, добавил:
— Похоже, что так!
Ланда упорно, неподвижным взглядом смотрел прямо перед собой, боясь привлечь к себе внимание каким-нибудь движением. Штых что-то чертил карандашом на листке бумаги, словно это его не касалось.
— Нам надо поговорить с ним. Предупредите его, — нарушил становившееся уже тягостным молчание Ондржей. И вдруг в этой тишине у него в голове завертелись мысли, которые ко всему происходящему не имели никакого отношения.
— Он не вмешивается в политику, — пояснял Штых. — Он специалист, и эти дела не интересуют его. Ну, скажи, разве есть смысл кого-то принуждать?
— Мы никого не принуждаем, — вспыхнул Ондржей. — Но положение таково, что каждый должен сказать «да» или «нет»! Вот в чем дело. Либо ты идешь с нами, либо идешь против нас. Мы, коммунисты, берем на себя всю полноту ответственности. Они от нее отказались. Потому-то мы хотим знать, на кого и на что мы можем опереться. Должны это знать. И особенно важно выяснить это у управляющего. У каждого было достаточно времени для размышлений. Мы в создавшемся положении неповинны, мы говорим с давних пор совершенно ясно, чего хотим и чего добиваемся. Если кто не знает, чего хочет, и говорит туманно, так это те, в другом лагере. Ступай спроси Минаржика, о чем он печется? О собственных барышах. Ступай спроси аптекаря, чего он хочет? Денег побольше для себя. Ну а для остальных что? Ничего…
— Согласен, — с трудом выдавил Штых. — Я лично согласен. Но за управляющего говорить не могу.
— Ты всегда тут за него говорил, — оборвал его Ондржей. — И вдруг ты, его секретарь, член президиума заводского совета, не можешь сказать ему: «Послушайте, управляющий, не делайте этого. Когда весь завод решил бастовать, ваш отъезд покажется странным. Что ж это, мол, моя хата с краю, я ничего не знаю? Ведь вы никого не проведете». Вот что ты обязан был сделать, Штых. В его же интересах надо было так сделать. Как раз потому, что он не знает, как быть. Многие люди не будут знать, как им поступить, и с этим мы должны считаться.
