— Нет, это невозможно. В самом деле невозможно. — Ондржей вскочил и принялся раздвигать стулья. Расставлял их в ряд, освобождая себе место для прохода. Ему сейчас необходимо было что-то делать. Казалось, это приносит облегчение. Казалось, ему так легче сосредоточиться, да и в глаза не придется смотреть. — Я должен от всего отказаться, Паздера, должен. Иначе опозорю вас. Партию. Вы должны мне помочь, — сказал он почти умоляюще.
— От чего ты должен отказаться? — недоумевал Паздера, сосредоточенно и немного удивленно наблюдая за Ондржеем.
— От чего?! — вспыхнул Ондржей. — От всех своих постов и партийных обязанностей. От всех постов и партийных обязанностей, понимаешь?
— Черт подери, что это тебе взбрело в голову? Что за чепуху ты несешь!
Ондржей прекратил свой марш между стульев и стоял вполуоборот к Паздере, — он думал, как бы ему все выложить, чтобы старик понял. Он медленно подошел к нему и сел. Натруженные, скрюченные руки Паздеры отдыхали на столе.
— Я запутался, Паздера, и не знаю как быть, — обреченно сказал Ондржей.
— Так выкладывай же, черт возьми!
Не знал, как начать. Одним словом, еще во время войны, когда собирались у Голечека, Мария не выходила у него из головы. Не знал, что с собой поделать, это было как наваждение. Ею были полны разум, тело, каждая мысль. Но тогда здесь был Франтишек. Потом, когда Франтишек умер, уже после войны, ему не стало легче нисколько. Думал, что в концлагере о ней забудет, но там человек не забывает, там он вспоминает, дружище, вдвое больше — он живет мечтами…
— Можешь ты понять все это?
— Куда нам, — иронически воскликнул Паздера. — Где уж! Я олух. Я не знаю, что такое женщина. Чего же ты ко мне с этим лезешь. Она свободна, ты свободен! Что ж, может, тебя подтолкнуть надо?
…Ждал ее. Два года ждал. И, возможно, уже перестал ждать. Возможно, смирился и, если бы когда-нибудь пришло ему в голову, что это осуществимо, прогнал бы такую мысль тотчас же прочь, чтобы не мешала. Просто перестал на нее рассчитывать. Не любил мечтать о несбыточном. И вдруг она пришла, дружище, сама пришла, просто произошло чудо…
— Погоди, не сочиняй! — деловито заметил Паздера. — Все никак не возьму в толк, о чем речь!
— Но только я тем временем уже сошелся с другой. И у нее будет ребенок, Паздера, — добавил совсем уже отрешенно Ондржей.
— Такое с мужиками случается, — рассмеялся Паздера. — А кто же она?
— Чигакова, Тонка Чигакова, — сказал Ондржей удрученно.
— Как, дочка Шимона, этого спекулянта?!
Ондржей молча кивнул.
— Как тебе нравятся эти спекулянты? Вот бы к кому забраться в подвалы да поглядеть, что у них там припрятано, — распалялся Паздера. — У Минаржика, Зиглосера, у того же Шимона… Давно пора взяться за них. Я просто удивляюсь Готвальду, что это он с ними так цацкается!
— Погоди, — нетерпеливо сказал Ондржей. — Не приплетай сюда этого.
— Что я приплетаю! — рассердился Паздера и начал нервно барабанить пальцами по столу. — Да, мне это не нравится. Затянулось уж чересчур. А пойди-ка спроси у людей, нравится им это? Так тебе скажут, что им все это уже осточертело. Если революция, так революция — никаких сговоров!
— Никто и не сговаривается, — резко заметил Ондржей. — Где ты всего этого набрался? Погоди, и до них доберутся…
— Вот именно! — прервал его Паздера. — Доберутся. Только крысы спохватятся раньше, чем вы доберетесь до них, и запрячутся хорошенько в свои норы. А как их оттуда вытащишь, черт подери! И завтра ты так и скажи людям. Никого не щади. Пусть все знают, что мы ни с кем в сговор не вступаем!
— Какое там завтра! — сказал Ондржей, и ему показалось, что он вдруг обессилел. — Ничего не стану говорить. Сказал тебе, что не могу я выступать. Что должен от всего отойти. Неужто не понимаешь?
— Нет! — ответил простодушно Паздера.
— Чигакова замужем, но ребенок у нее будет от меня. А я не хочу и не могу жениться на ней. Произойдет скандал, этого не утаишь, да я и не хочу утаивать! — сказал он с каким-то упрямством. — Весь город будет об этом говорить. Ишь, активист, скажут…
— Возможно, что я недостаточно умен, — сказал Паздера задумчиво. — Вот старик Шимон — прохвост, ворюга, каких мало, это факт. Но дочка, вероятно, за отца не в ответе.
— Не в старом Шимоне дело, — сказал Ондржей раздраженно.
— Так в чем же дело?
— В том, что мы с нею ждем ребенка, внебрачного, прелюбодеяние или как это называется… В том, что я должен быть примером, должен иметь чистую совесть, а у меня рыльце в пуху — что ж тут не понимать! И если уж на то пошло, жениться на Тонке есть возможность, но сделать этого я не могу.
— А я тебе и не советую, — сказал Паздера. — На Рознеровой — да! Эта — совсем другое дело.
— Паздера! — почти закричал Ондржей. — Что же ты думаешь обо мне, разве это не мерзко, то, что я натворил? Я, я… — он хотел еще что-то сказать, но забыл, что именно. Он запнулся и взглянул на Паздеру.
Тот сидел спокойный, маленький, жилистый, ссутулившись и положив, как всегда, руки на стол, и смотрел на Ондржея смеющимися глазами.
