— Возможно, ты прав, но это должны сказать ему вы, коммунисты, — холодно ответил Штых.
— А социал-демократов это разве не касается, а? Они, вероятно, не социалисты. Ну что ж, скажем ему об этом мы, раз ты, его секретарь, даешь ему такие хорошие советы, — сказал Ондржей и набрал номер телефона Шейбала.
— Он дома, — сказал с подчеркнутой услужливостью Ланда.
Ондржей ждал у аппарата. Этой минуты тишины было достаточно, чтоб ему снова пришла в голову мысль о Тонке.
— Это Махарт. Послушайте, управляющий, мы узнали, что вы завтра собираетесь в Прагу…
Да! Больше нельзя откладывать. Махарт ведь сам знает, как обстоит дело с материалами. Необходимо лично договориться об абсолютно точных сроках поставок, добиться этого перепиской невозможно.
— Мы хотели просить вас отложить на день или на два вашу поездку.
С какой стати? Кто просит?
Хотя Шейбал старался держаться уверенно, Ондржей все же почувствовал, что управляющий струсил. Махарт старался быть спокойным, приветливым, даже любезным, но ему казалось, будто все, что он говорит управляющему, выглядит как ирония или нажим.
— Кто? Заводской совет, а если хотите, то и мы, коммунисты, вот так, управляющий. Мы просто полагаем, что завтра ваше присутствие будет необходимо.
Он хочет говорить с Махартом откровенно. Он, как управляющий предприятием, должен оставаться в этом конфликте нейтральным. Он по своему положению и взглядам находится, ну, как бы это сказать, над всеми, что ли. Над партиями, во всяком случае. Он должен стремиться к соглашению, устранять все трения, чтобы ни в коем случае не нарушалась нормальная работа предприятия. Поэтому он не может — в этом он заверяет Махарта — поддерживать забастовку, он, как управляющий, должен остаться в стороне. Да, посоветовавшись со Штыхом, он решил отправиться завтра в Прагу.
Ондржей посмотрел на Штыха. Тот чертил на листке какие-то завитушки.
— Думаю, что товарищ Штых изменил свое мнение.
Штых быстро отложил карандаш. Взглянул испуганно на Ондржея и стал делать ему знаки, чтобы тот его не впутывал.
— Хочу сказать вам, управляющий, что вы неправы, — произнеся эти слова, Ондржей выпрямился, будто собирался с силами. — И хотя это для вас нелегко, но вам необходимо принять решение. Существуют только две возможности: с нами или против нас. И люди на заводе желают знать, с кем идет их управляющий. Хочу, чтоб вы поняли: положение таково, что ни вы, ни я в нем ничего изменить не можем. Мы, коммунисты, принимаем на себя ответственность за все, что в будущем произойдет в нашей стране. Нам будет нелегко, напротив, будет даже очень трудно, возможно, что сейчас еще никто не может представить себе, как трудно нам придется! Но именно потому мы должны знать сейчас, на чью поддержку можем мы рассчитывать и кто наш враг. Хотите нам помогать? Хорошо. Скажите об этом, и — добро пожаловать! Намерены идти против нас? Тоже хорошо, обойдемся и без вас. Но мы хотим это выяснить. У вас еще есть возможность выбирать. Так выбирайте правильно. Могу ли я дать вам совет — ведь я был всегда с вами искренен. Несмотря на некоторые ошибки и несправедливости, которые мы допустили, а может быть, допустим впредь, — смотрите в корень, в сущность вещей. Спросите у себя: о чем, собственно, сейчас идет речь. Вот и все.
Он благодарит сердечно Махарта — ценит и всегда ценил его откровенность, — обещает до утра все обдумать и взвесить.
Ондржей положил трубку. И тут же одновременно поднялись Штых и Ланда и, попрощавшись с подозрительно преувеличенной сердечностью, ушли. Ондржей и Паздера остались одни.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Ондржей.
— Что с ним, дело плохо? — испугался Паздера. — Пойдет он на это, а? — в глазах его загорелись беспокойные огоньки, пальцы нетерпеливо забарабанили по столу. — Славе богу, что хоть в Праге раскачались…
— С Шейбалом все будет в порядке, — сказал Ондржей. — Он побоится уехать… Я хотел поговорить с тобой о себе самом!
Он решил рассказать обо всем Паздере. Мысль об этом впервые пришла ему в голову, когда он ждал у телефона Шейбала. Паздера знал его еще мальчишкой, знал о нем все, он поймет, должен понять. А Ондржею необходимо облегчить душу. Необходимо на все посмотреть чужими глазами. Ему все представляется в преувеличенном виде, он не может определить меры и границы своей вины. Пусть Паздера рассудит. Сам он уже не способен на это. Паздера испытующе глядел на него.
— Ну, да, — сказал он вдруг. — То-то вижу я, что ты как-то переменился. Словно бы это и не ты. Может, Прага вывела тебя из равновесия?
Ондржей замотал головой. Не знал, как начать, с чего.
— Что такое этот Комитет действия? — спросил он, хотя уже заранее знал ответ Паздеры.
— Ну как что такое? Ты же его председатель.
