— Я же сказал, что не хочу есть, — проговорил он зло и вскочил. Сделал несколько шагов по комнате, потом добавил, уже спокойнее: — Я уже ел дома.
Вдруг он почувствовал, что Тонка что-то знает. В ее подчеркнутом старании сохранить все как было, будто ничего не изменилось в их отношениях, ощущалась какая-то конвульсивная внутренняя напряженность.
— Не хочешь ли тогда прилечь? — несмело спросила она, послушно убирая тарелку со шницелем.
Да, теперь бы снять пиджак и растянуться на кушетке, закинуть руки за голову и пересчитывать изразцы на плите. Так он всегда делал, когда приходил к ней прямо с завода. Непременно лег бы и начал что-то рассказывать. Все равно что. Тонке, вполне возможно, достаточно было просто слушать его голос. И он никогда не проявлял интереса к ее взглядам, говорил, если ощущал потребность выговориться, излить свои каждодневные тревоги и заботы. Она сидела на стуле, вязала, вслушивалась либо не вслушивалась, отвечала либо спрашивала односложно. Потом он привычно протягивал руку — и начиналось
Сейчас ему было, непонятно, как он мог так долго сносить это. Он вдруг увидел всю мерзость двухлетнего сожительства с Тонкой. А она, как животное, инстинктом почуяла что-то неладное. Он узнал об этом по ее глазам: они смотрели пытливо, и в уголках их прятался страх. Значит, Бенедикт ей что-то рассказал!
— Послушай, Тонка, — решился наконец заговорить он, глядя при этом куда-то в сторону. — Садись, — указал он на стул Тонке, которая стояла, держась за спинку стула. — Мы должны как-то договориться, раз ты ждешь ребенка.
Она послушно села, как школьница, выполняющая указание учителя, сложила на коленях руки и с пугливым ожиданием глядела на Ондржея. И так как молчание затянулось, Тонка сказала:
— О чем ты хочешь договориться?
Она приподняла с колен руки и снова, как кукла, бессильно уронила их.
— О боже! — нетерпеливо вскочил Ондржей, якобы раздраженный ее непонятливостью. В действительности же он пытался скрыть свою растерянность. — Разве все так просто? У тебя ведь есть Францек, а ребенок мой. Ведь ты замужем!
— Я разведусь с ним, — ответила она спокойно. — Мне безразлично, что будут говорить люди. А Францек — тем более. Дом как-нибудь разделим, иначе — пусть он подавится им. Он скорее всего согласится на отступной.
Грубая материалистичность Тонкиного мышления всегда обезоруживала Ондржея, а сейчас она его пугала. Да, так оно и есть! Тут нет никаких препятствий. Тонка разведется, выйдет замуж за Ондржея, если Францек потребует себе дом, они переселятся к Махартам, старики перейдут в пристройку, и они оборудуют для себя основную часть дома. Прикинь, приятель, это выгодно. Тонка имеет теперь все для дома — приданое, обстановку, только, может, Францек выжмет отступной… Приводило в отчаяние, как все это примитивно.
— Тонка, я не могу жениться на тебе, вот что! — сказал он решительно и беспощадно. Но он хотел в эту минуту быть решительным и беспощадным не столько по отношению к Тонке, сколько по отношению к самому себе.
Она молчала. Сидела на стуле не двигаясь. Он смотрел на нее. Ему казалось, что он должен ударить ее, чтобы пробудить к жизни, чтоб она — о господи! — возмутилась и начала ругаться. Она умеет делать это! Он знает, что умеет. Ведь ругается же она с соседками, кричит на своего отца! Почему же она не кричит на него, на Ондржея? Резко отвернулся от нее и принялся расхаживать по комнате.
— Ничего хорошего у нас с тобой все равно не получится. Я знаю. Мы просто не подходим друг к другу, вот что. Я сошел бы с ума, слышишь! — выкрикнул он и круто повернулся к ней.
— А ты говорил, что хочешь, чтоб он был твой, — сказала она и лишь чуть-чуть повернула к нему голову.
— Да! — сказал он. — Признаю ребенка своим. Ни от чего отказываться не стану — что было, то было. Но мы с тобой вместе жить не можем. И должны поскорее кончать.
— Тогда пусть он будет Францековым, — сказала Тонка. — Лучше хоть какой-нибудь отец, чем никакого. Либо я от него избавлюсь.
— Не сходи с ума, — вырвалось у него.
О таком решении он боялся даже подумать. Это было просто отвратительно, претило ему.
— Этого я не позволю!
— Так ты это только теперь понял? — с горечью сказала она.
— Что?
— Что не можешь со мной жить. Прежде я была для тебя хороша. А теперь не подходим друг к другу. Раньше, слава тебе господи, я подходила. А вот как раз теперь перестала подходить… — сказала она и, положив локти на стол, закрыла ладонями лицо.
— Да, не подходим. — И признался: — Я люблю другую.
Тонка не шелохнулась. Теперь она знает все. Но почему же это ее не поражает? Она сидела, по-прежнему закрыв лицо руками, пальцы погружены в волосы; в ее позе было отчаяние и безнадежность. Вдруг он почувствовал, что боится и в то же время жалеет ее.
— Только ты не сказал ей, что ребенка от меня ждешь, что со мной живешь, что я еще существую и имею на тебя право.
Есть ли смысл что-либо объяснять?
— Не сказал, — признался он.
— Так все это сказала ей я! — вырвалось вдруг у нее.
