— Речь идет не только о тебе. Но и обо мне. Знаешь, что бы обо мне в городе говорили. И как бы это некоторым людям пригодилось…
— Говорю же я, что подам на развод. Любой суд признает мои права, — сказала она.
— Но я не хочу и не могу на тебе жениться. Пойми ты это. А так ты ничего не добьешься, — снова вспыхнул он.
Они сидели друг против друга и молчали. Казалось, что Тонка о чем-то напряженно думает. Он упорно смотрел на ее руку, сжимающую ключ. Хотел скорее уйти отсюда, он не мог думать сейчас ни о чем другом. Он увидел, как ее кулак, зажавший ключ от двери, постепенно разжимается, как вся она обмякает; если бы удалось дотянуться до нее, он мог бы выхватить ключ и одним прыжком достичь двери. Ему вдруг почудилось, что однажды он уже оказывался в подобной ситуации. Вдруг Тонка выронила ключ, и он со стуком упал на стол, но она все же положила на него руку. Молчание казалось нескончаемым. Она словно обдумывала каждое движение и все, что в следующую секунду собиралась сделать. Что же она сделает?
— Так, значит, вот как! — сказала она и снова замолкла.
Он не спускал с нее глаз, как будто боялся, что она на него накинется и попытается убить. Если бы у нее было чем убить его, она бы убила его, вероятно, в эту минуту.
— Но и ты своего не добьешься, — сказала она с ненавистью и сняла руку с ключа.
Теперь ключ лежал между ними. Ондржей мог его спокойно взять и уйти, но он не сделал этого. Смотрел на ключ и не трогал.
— Я ничего не собираюсь добиваться, — сказал он. — Но мы должны разойтись. Покончить с этим…
— Твердишь одно и то же. Но почему? Объясни хоть раз, почему?
— Потому что я не люблю тебя… — то есть, возможно, люблю, но не так, понимаешь… — запутался он, боясь сказать что-нибудь такое, что вызвало бы у нее снова истерический припадок. Но она, к его удивлению, осталась спокойной.
— Не любишь, а ребенка мне сделал! И теперь вдруг захотел другую.
— Я ее люблю. Уже давно люблю ее, Тонка. Еще с войны…
— Молчи! — оборвала его она. — Рассказывай это кому другому…
Он пожал плечами и замолчал. И она молчала; он встал и взял со стола ключ.
— Отец убьет меня, если узнает об этом, а что сделает Францек, даже представить не могу, — сказала она, уже не обращая внимания на Ондржея.
Он мог уйти и не уходил. Теперь он уже не боялся ее, теперь он боялся за нее. Он не решался оставить ее сейчас одну.
— Не думай об этом, Тонка, — начал он мягко. — Я тебя так не брошу. Если понадоблюсь тебе — всегда приду. Сделаю все, что в моих силах. О ребенке позабочусь. Клянусь тебе, ни от чего не стану уклоняться, но это должно прекратиться. Иначе добра не жди. А от Францека уйдешь.
Она засмеялась с горечью.
— Уйду. И останусь одна…
— Выйдешь замуж. Забудешь меня.
— Разведенную да с ребенком так сразу и возьмут!
— Теперь к этому иначе относятся. Во всем тебе помогу, можешь на меня положиться.
— Ну уж… Ступай… — она вздохнула и встала. — Ступай к ней, скажи, что ты свободен.
— Не пойду я к ней, — сказал он. — К ней теперь я уже не могу идти после того, что ты натворила. Но я на тебя не сержусь.
— Еще бы ты сердился, — сказала она.
— Теперь речь идет о тебе, — сказал он и взял ее за плечи. — Будь разумной, все кончится хорошо…
— Уже кончилось… Очень хорошо. Теперь иди, а обо мне не заботься, — она подошла к плите. Принялась складывать посуду в миску.
Это его немного успокоило. Он постоял еще с минуту, колеблясь и не сводя с нее глаз.
— Так прощай, — сказал он.
Она не ответила. Стояла у плиты, держа в руках черную кастрюлю, и смотрела безучастно куда-то перед собой. Он повернул ключ и, не отнимая руки, еще раз обернулся к ней и повторил:
— Прощай. Я к тебе завтра забегу, — сказал он скорее для успокоения совести.
Тонка молчала, даже не шелохнулась, не взглянула на него.
Ондржей вышел на улицу, и ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы заставить ноги двигаться.
Он шел по притихшему, почти безлюдному городу, преодолевая искушение вернуться к Тонке.
А застанет ли он на заводе Марию? Хватит ли у него сил поднять глаза и взглянуть на нее? Он хотел, чтоб ее там не было. Боялся с нею встретиться на людях: ведь надо было бы делать вид, что ничего не произошло, что все в порядке.
Проходная ярко освещена; обычно там едва мерцает маленькая синяя лампочка, сегодня же в ней свет горит вовсю, за оконцем Ондржею улыбается Целестин; в маленькой комнатке напротив проходной Голанова варит кофе, запах его доносится даже сюда; крохотное помещение полно дыма, парни из охраны играют в карты, остальные наблюдают за игрой; винтовки стоят рядком у стены, шлепают карты, стоит шум, гам. Едва только Ондржей вошел сюда, его вдруг охватило ощущение счастья.
— Здравствуйте, ребята! — сказал он.
Откликнулись почти в один голос:
— Привет!
