А ведь хотела молчать, не сказала бы ему ни слова, если бы все осталось по-прежнему. До того как он пришел, она даже жалела, что ходила к Марии, что все ей рассказала. «Надо только, чтобы он пришел, — думала она, — и все будет, как прежде; Бенедикт все это выдумал, все мужики одинаковы, каждый волочится за какой-нибудь бабой; Ондржей придет, поест, приляжет на диване, как всегда, начнет рассказывать, что кто говорил и что он об этом думает, иногда ей это доставляло особую радость; потом он ее притянет к себе и будет то. Как об этом можно забыть, как от этого можно отказаться, как он может сказать, что они не подходят друг к другу, что они были бы несчастливы, что он сошел бы с ума? Ведь она понимала его с одного взгляда и делала все для него, за два года они ни разу не поссорились, а с Францеком они ругались, даже когда он дня на три заявлялся домой; они просто мешали друг другу. С Ондржеем, слава богу, все было иначе: ничего от него не требовала, о свадьбе даже не заикалась, ждала, чтоб он сам заговорил об этом. Если б даже он и не заговорил, она довольствовалась бы и тем, что есть. И теперь ничего не требовала больше и не хотела бы ничего другого, если бы…
— Кому? — вскрикнул он. — Кому и что ты сказала?
— Кому? — злобно заорала она. — Рознеровой…
— Что ты ей сказала? — с ужасом и отчаянием простонал он.
Тонка молчала. Уставилась в окно, прикрытое шторой, и молчала. Она вдруг поняла точно и определенно, что между нею и Ондржеем все кончено. Она чувствовала в его голосе, в каждом его движении ненависть, поняла, что она ему противна и что уже ничто не поможет.
Ондржей был убит. Он понял: у него отнята последняя надежда, которую он отваживался таить в душе, надежда, что Мария простит и поймет его, что он придет к ней и во всем признается сам, ничего от нее не утаит, не приукрасит. Видит бог, он именно так хотел сделать. И вдруг ему стало ясно, что Тонкина кротость и покорность — только кажущиеся, что она будет защищаться, яростно защищаться, зубами и когтями; в эти минуты она способна на все. С трудом скрывал он свое отвращение к ней. Только сознание собственной вины удерживало его от грубости. Тонкино лицо, в общем невыразительное, вдруг с необыкновенной отчетливостью отразило все, что происходило сейчас в ее душе. Ее светлые волосы, всегда тщательно завитые — как он мог терпеть эту завивку, этот пояс для подвязок, как вообще мог мириться с этой безвкусной, пошлой обстановкой? — ее волосы вдруг в беспорядке повисли вокруг ее лица, подбородок выдался вперед и придал ей выражение тупого отчаяния.
— Хорошо! — сказал он и встал. — Помни: перед всеми признаю ребенка своим, но между нами все кончено. Я тут в последний раз. Ты не имела никакого права так поступать. Она тут ни при чем.
Он пошел к двери. И в эту минуту Тонка вскочила со стула с такой стремительностью, какой он от нее никогда не ожидал, и прижалась спиной к двери. Левой рукой она повернула ключ, вытащила из скважины и судорожно зажала в кулаке.
— Нет! Никуда ты не пойдешь! — с трудом проговорила она.
Он стоял в нерешительности и замешательстве. Смотрел на нее. Ее лицо совершенно изменилось. Это было лицо безумной. Пряди волос выбились из прически и упали ей на лоб. Она изо всех сил прижималась к двери, стараясь заслонить ее своим телом.
— Какой в этом смысл, Тонка? — попытался он заговорить с нею спокойно.
Она закивала головой, словно желая что-то сказать, даже приоткрыла рот, но продолжала молчать.
Он стоял перед нею бессильный и беспомощный, немного боясь ее и за нее, стыдился самого себя и Тонки.
Водянистые светлые глаза Тонки вдруг сверкнули, они вглядывались в него то с ненавистью, то с отчаянием и мольбой.
— Тонка! — сказал он мягко и настойчиво. — Пойдем сядем. Поговорим разумно.
Разумно! Он чувствовал, что сейчас это слово звучит совершенно бессмысленно. Это был пустой звук. Ондржей понимал, что Тонка способна сейчас на все, и самое лучшее — поскорее уйти отсюда. Просто трусливо сбежать. Через окно. Быстро открыть его и выскочить. Мог бы зайти в соседнюю комнату. Тонка ее называет салоном. Она обставлена новой мебелью, на шкафах разложены яблоки; в ней никто не живет, это парадная комната. С Тонкой он спал в мансарде. На супружеской постели. Вот оттуда можно было бы выскочить во двор, а со двора…
Он сел и, собрав всю свою волю, заставил себя быть спокойным. Тонка еще с минуту глядела на него — да, это действительно глаза невменяемого человека! Потом нерешительно отошла от него и села, на краешек стула, так, чтоб в любую минуту быть готовой, если понадобится, снова прикрыть своим телом дверь. Ключ она по-прежнему судорожно сжимала в ладони. Кивком головы подала Ондржею знак, чтоб говорил.
Он положил ей на плечо руку. Она как-то съежилась от этого прикосновения, будто по ней пробежал электрический ток.
— Тонка! — просительно начал он. — Мы должны были бы расстаться и помимо Марии Рознеровой. Даже если б ее и не было вовсе. Ведь мы не можем всегда так жить. Однажды люди ведь узнают…
— Ну и пусть узнают. Каждому известно, какая у меня жизнь…
