Вдруг цех загремел рукоплесканиями, до ее сознания дошло, что и она должна хлопать, но снова и снова она оказывалась в плену размышлений, возможно даже, что это были и не размышления, а скорее мечты, удивительные мечты, неясные, смутные, какой-то другой мир. Ондржей совсем рядом. Он уже не говорит. Цафек обращается к ней?
— Ну иди же! — шепчет он ей, протягивая какие-то бумаги.
Она встала, сознавая, что должна подойти к микрофону, стоящему между Ондржеем и Паздерой. Она должна стоять совсем рядом с Ондржеем. Призвав на помощь всю свою волю, она старается превозмочь волнение. Но руки, сжимающие бумагу, дрожат. Она стоит вплотную к нему, достаточно чуть-чуть сдвинуть ногу — и она прикоснется к ноге Ондржея.
Она читает. Пункт первый… второй… третий… Временами она бросает взгляд вниз и видит множество сосредоточенных глаз, устремленных на нее; слова, которые она произносит, но не воспринимает, падают вниз и возвращаются, усиленные громкоговорителем, но это не ее голос, это не Мария, это кто-то другой, говорящая статуя. Но эта напряженная тишина, поднимающаяся снизу, словно сжимала, подпирала, крепко поддерживала ее, чтоб она не упала. В эти минуты Мария вдруг почувствовала, что сейчас она не принадлежит ни себе, ни Ондржею, а только этим людям, стоящим там, внизу. Она дочитала до конца и, ничего не видя перед собой, машинально прошагала к своему стулу. Зал грохотал от хлопков, взлетали вверх руки. Потом все встали и запели «Гимн труду». Внизу, у ее ног, стоял управляющий Шейбал, она старалась задержать свой взгляд на нем, потому что у нее закружилась голова, она видела, что он не поет, а просто открывает и закрывает рот. И Мария запела, ей казалось странным, что она может, что она способна петь. Когда все это кончится, к ней, наверное, подойдет Ондржей. У нее нет ни сил, ни мужества, с ним сейчас разговаривать.
Зал заволновался, людская масса задвигалась, раздробилась, люди потоками разливались во все стороны. Мария поняла вдруг, что продирается сквозь толпу, что хочет глотнуть свежего воздуха, хочет во что бы то ни стало избежать встречи с Ондржеем.
Похороны Марты Пруховой были назначены на среду, двадцать пятого февраля, на четыре часа дня. Хоронить должны были на Ольшанском кладбище.
В этот день, сразу же после двенадцати, в контору к Фишару пришел Томаш Геврле и просидел до трех часов. Повод для его визита к Фишару был на первый взгляд пустячный. Он хочет продать виллу, которую когда-то приобрел благодаря женитьбе. Когда он вышел из концентрационного лагеря, ее возвратили ему в целости и сохранности, более того, даже пополненной новой мебелью — вилла служила во время войны жильем какому-то высокопоставленному нацисту. Теперь Геврле хочет ее ликвидировать. Он совершенно пал духом. Куда девалась его былая прыть! Иногда у него еще хватало пороху провозглашать какую-нибудь вечную истину, но большей частью он ограничивался рассуждениями о далеко не ободряющих событиях последних дней. Больше всего его разочаровал президент, заявил он.
— И дело не во мне, не в моей личной судьбе, — восклицал Геврле, жестикулируя, — гораздо мучительнее смотреть на то, как он утрачивает свое величие. Изменил самому себе. Пошел на компромисс. Он мог, доктор, стать величайшим президентом в нашей истории, если бы он устоял перед нажимом коммунистов. Но он не устоял, несмотря на то, что был инициатором нынешнего кризиса, дал честное слово и взял на себя всю ответственность. Не устоял — и вот час назад принял отставку. Этим самым он открыл шлюз. Поток хлынул. Все это будет иметь огромные последствия для судеб нашей страны…
Он заломил руки, с отчаянием потряс ими и повторил с трагическим пафосом:
— Несчастная страна!
— Стенания здесь не помогут, — дипломатично заметил Фишар. — Надо думать о том, как быть дальше. Итак, вы не верите, что всему этому можно противостоять.
— В данный момент уже нельзя! — ответил Геврле. — Борьба, однако, не может быть прекращена, это само собой разумеется, — приободрился он. — Борьба продолжается. Теперь речь пойдет о том, чтоб приобрести надежную поддержку за границей, а здесь перейти к нелегальной деятельности. Объединить все силы, готовые дать отпор. Мы ведь слишком разъединены — в этом одна из причин нашего поражения. С самого начала нам надо вести борьбу на два фронта. Это традиционный и дважды испробованный способ сопротивления. Надо, кроме того, учиться
— Каким? — не понял Фишар.
— Инфильтрации. Разлагать изнутри, точно так, как это делали они в последние дни. Они на это мастера, доктор. Теперь все средства будут хороши.
— Вы, как я вижу, — сказал Фишар с легкой иронией, которую Геврле не понял, — отправляетесь
