«Спрашиваю вас в последний раз: хотите участвовать в стачке или же намерены быть единственным в редакции штрейкбрехером?»
Рассказывая, Геврле очень взволновался. Когда же кончил, встал и беспомощно развел руками.
— И вы сдались, — констатировал сухо Фишар.
Геврле кивнул и снова сел.
— В самом деле, доктор, на этом митинге были все, — сказал он необычным для него тихим, убитым голосом. — И мне даже показалось, что некоторые всем этим увлечены.
— И потом вы голосовали за резолюцию, да? — помогал ему Фишар в его нелегком признании.
— Объясните мне, — воскликнул Геврле, вскакивая. — Я ничего не понимаю, сам себя не понимаю. Почему я это сделал…
— От страха, — деловито заметил Фишар. — Кто будет новым шеф-редактором?
— Не знаю. Пока назван только заместитель. Мой друг Шебанек, — сказал он с горечью.
— А как Янеба? — спросил Фишар.
— Его взяли обратно. Все остались на своих местах. Кроме меня, разумеется.
Фишар снова взглянул на часы. Надо кончать. Он еще раз пообещал Геврле помочь, извинился и проводил до двери.
— Так, значит, до пятнадцатого марта. В общем недели через три, вероятно, смогу вам сказать более определенно. Возможно, сумею быть вам полезным, дружище, — добавил он как только мог ласковей. — Тогда уж, будем надеяться, мы станем спокойнее и, главное, мудрее. А теперь прошу вас извинить меня. Вы же знаете, что госпожа Прухова…
— Ужасный случай, слышал, слышал, — вздохнул Геврле.
— Сегодня в четыре похороны, — добавил Фишар с торжественно-печальным видом и в третий раз поглядел на свои часы-браслет.
Оставшись один, он присел на минуту за стол, усталый и отупелый, возможно, даже безучастный ко всему и потому внешне более спокойный, чем Геврле, который, вероятно, только теперь понял, что все потеряно. Фишару казалось, что с момента смерти Марты прошло не пять дней, а годы. Целое столетие пролегло между днем ее смерти и днем ее похорон.
Когда он переоделся и вышел в половине четвертого в черном костюме, ставшем ему уже чуть узким, Вацлавская площадь была заполнена людьми и все новые потоки вливались в это черное шумящее море. Трамваи не ходили, и на стоянках не было никаких признаков такси. Несколько минут он беспомощно переминался с ноги на ногу. «Господи, что же теперь делать? — думал он, — ведь это немыслимо, чтоб я туда не явился». Только сейчас он сообразил, что его машина осталась в Брно. У тротуаров громоздились кучи почерневшего, затоптанного снега, над запруженной людьми площадью стояла серая мгла, было и не светло и не темно, только неприятно и утомительно сумрачно. Он поглядел было в сторону Мустка, но увидел только черную волнующуюся толпу, галдящую и нетерпеливую. Со стороны Национального музея катился новый поток людей и заполнял все свободное пространство. Ей-богу, они похожи на реки, которые прокладывают себе новое русло!
«Создали фантомы. Классы, нация, народ. Ничего этого не существует», — вспомнил он свои слова, сказанные недавно в кржижановской гостинице. Марта тогда еще была жива. Да, все, что он видит сейчас вокруг, — это фантомы. Все это ужасно нереально, какой-то потусторонний мир; наверное, эти люди выбрались из преисподней, наверное, Марта там, на том свете, открыла им ворота. Идут, их подбитые гвоздями башмаки дробят снег, руки сжимают древки знамен… Идем молча, идем упорно, потому что должны идти, все затопчем, все, что встанет на нашем пути, — написано на их лицах. Нет, нет, Фишар уже не хочет становиться на их пути. Он знает, что все это бесполезно. Он знает, что ничего другого не остается, как влиться в этот поток и потерять самого себя, лишиться своего лица, своей воли, стать частицей той единой огромной воли, которая валом валит по улицам. И который уже день!
Он пробился обратно на Штепанскую. И эта улица уже запружена. Черная вода подступает, скоро дойдет до порога его дома.
Если удастся достать такси на площади Петра Освободителя, тогда, возможно, он еще успеет на кладбище. Фишар мерял крупными шагами улицы, рассчитывая найти знакомого владельца такси; его звали Беран. Когда это он с ним ездил в последний раз? Он всюду натыкался на толпу, и Мезибранская забита людьми. Он ведь, собственно, шел против течения! Не смеешь идти против течения, не смеешь иметь свое лицо, фишаров узнают за сто километров. Покажи-ка свое истинное обличье, — мы читаем твои мысли, никакие «пардон» или «извините» на нас не действуют. Почему не идешь с нами? Куда ты идешь? Иду на похороны. На свои собственные похороны…
Легерова улица была свободна. Тяжелое серое небо нависало в конце ее, как траурное покрывало. Со стороны храма святой Людмилы снова приближалась черная процессия. Люди с Орионки и из Вржовицкой Валдески. От них не скрыться, ни за что не скрыться. На Ечной улице сбились в кучу трамваи. Все остановилось, пусть и коловращение земли остановится, и сердце пусть перестанет биться!
