— Да! — подтвердил тот. — Я был к этому готов. Организуем там сопротивление. Будем убеждать великие демократические державы в том, что и
«Даже виллой», — подумал Фишар. Он набрался от Шмидтке цинизма и теперь не обращал внимания на пышные слова, а видел всегда и прежде всего то, что за ними скрывается. Вслух, разумеется, он сказал:
— Ваше дело, следовательно, спешное, не так ли? Намереваетесь уехать в скором времени?
— Кое-какие имена в правительстве, которое, как говорят, предлагает Готвальд, могут быть гарантией, что на первых порах преследования не примут больших масштабов. Существует ведь общественное мнение, и они не смогут позволить себе этого. За время передышки необходимо будет собрать все силы внутри страны. Некоторые рассчитывают сделать это в начале весны. Но, скорее всего, это возможно в конце апреля — в начале мая. Между тем жить-то ведь на что-то надо, но не в этом дело. Я человек скромный, и личные потребности у меня невелики. Мне, понятно, и во сне не снилось, что придется уезжать за границу.
Фишар кивал головой, словно говоря: «Да, понимаю, все мы в одинаковом положении».
— Я не очень уверен, конечно, что помогу вам. Ведь я не занимаюсь, — добавил он со снисходительной улыбкой, — куплей и продажей вилл.
— Знаю, знаю, — заверил его Геврле. — Но поймите меня. Я в таких вопросах совершенно беспомощен. Вы же все-таки человек практичный, вам постоянно приходится сталкиваться с самыми разными людьми. Из моих знакомых вы единственный, кто может дать мне дельный совет и рекомендовать покупателя…
— Ах, вот в чем дело! — ответил Фишар. — Я с большим удовольствием. Конечно, ныне отношения неясны, просто не знаешь, будет ли завтра кресло, которое вы сегодня занимаете, вашим. В такое время вообще трудно продавать, дорогой друг. Да и опасно покупать. Кроме того, я боюсь… — он замолчал и как будто погрузился в размышления.
— Чего?
— Ведь сейчас вас могут спросить, почему вы ее продаете. Ведь вы не один, кто подумывает об эмиграции.
— Ужасное слово, — вздохнул Геврле.
— Но точное. Бессмысленно что-либо скрывать от себя. Да и коммунисты не разрешат вам вывезти за границу состояние. И я полагаю, что деньги вряд ли пригодятся вам. Соберите лучше удобные для перевозки ценности, которые за границей можно легко превратить в деньги.
— Да, да, — соглашался Геврле, кивая головой. — Вы, безусловно, правы. — Потом резко встал, отбросил назад свою белую гриву и воскликнул: — Мы проклятое богом поколение, затравленное, уничтожаемое на полях сражений. Две мировые войны, доктор, и третья, безусловно, ждет нас! Не удивительно, что это нас сломило. И я сломлен. Постарел за эти дни. Веду себя так, что сам себя не узнаю. Да, бывают минуты, когда я себя презираю…
Он снова опустился в кресло и сидел подавленный, обмякший.
— Это выше наших сил, — сказал Фишар с печальной покорностью.
— Никогда в жизни я не делал ничего, что было бы против моей совести. Никогда, клянусь вам! До вчерашнего дня.
— Что же с вами произошло вчера? — спросил Фишар и поглядел на него с интересом.
— Растлили нас, подрубили под самый корень нашу жизнеспособность. Нам не хватает смелости даже на жест. Люди сбрасывают маски, открывают свое подлинное лицо — тот, кто был вашим другом, теперь стал врагом.
Фишар молчал, боялся неосторожным словом вдохновить его на дальнейшие ораторские упражнения или новыми вопросами поддержать этот затянувшийся разговор. Он хорошо знал Геврле, знал, что тот не умеет закруглиться. А ему надо еще подняться наверх, к себе в квартиру, чтоб переодеться, ведь уже половина третьего, а без четверти четыре он должен встретиться с Ольгой на кладбище.
— Вы слышали, как выпроводили вчера министра юстиции? А в Граде, прямо в приемной президента они образовали свой Комитет действия. Служащие канцелярии уволены. А разве мой случай…
— Какой случай? — удивленно поднял брови Фишар.
Геврле коротко и горько рассмеялся. Потом рассказал с обидой Фишару, как вчера перед обедом к нему в рабочий кабинет пришел их Комитет действия, то есть три наборщика, редактор Янечек, которого он за неделю до этого уволил, и заведующий типографией Каменик. Они сообщили ему, что начинается одночасовая всеобщая стачка, спросили, знает ли он об этом, и интересовались, кажется, примет ли он участие в общем митинге-демонстрации.
«Мы не будем участвовать в стачке, — ответил уверенно Геврле. — Стачка в лучшем случае — дело типографии. Редакция будет работать».
«Редакция не будет работать, — возразил Янечек. — Редакторы все без исключения участвуют в стачке. Можете их спросить, если не верите нам».
«Я лично подожду указаний руководства газеты», — стоял на своем Геврле.
«Никакого руководства уже не существует. И там тоже образован Комитет действия, а то, ваше прежнее руководство, разбежалось», — ответил Каменик.
Вот вам социал-демократ, пожалуйста!
