Когда он вернулся домой, в комнатах уже было почти темно. Он посмотрел на часы. Четверть пятого. В эту минуту, возможно, гроб с Мартиными останками опускают на дно черной могилы. Потом его забросают землей, придавят тяжелым камнем, и ее не станет. Да и была ли она вообще когда-нибудь?
На дне могилы, наверное, тишина. Ничего не долетает туда из шума этого раздираемого на части мира. Она знала, когда уйти из него. Еще недавно он обвинял ее в том, что ей недостает размаха. Он был неправ, сто раз неправ. Она была сильной и несентиментальной. Великолепным, поистине античным жестом распрощалась с жизнью. Словно хотела своим поступком придать и ему решимости. Он смотрел в ту ночь на ее удивительно спокойное лицо, от которого, казалось, исходили теперь только умиротворенность и покой; он видел, как вдруг на нем разгладились морщинки и появилось вновь что-то от прежней девической красоты. И это лицо, казалось, говорило ему: «Идем со мной, ведь это не страшно. Тут нет ни забот, ни мелких будничных неприятностей. Здесь только покой. Покой. Беспредельный покой. Идем!»
Под окнами его дома, этого старого тихого дома разлилось море, черное и грязное, шумящее, вздымающееся, враждебное море, и его, Фишара, оно рано или поздно поглотит, захлестнет. Он знает это. Оно затянет его и снова выбросит на берег, будет швырять его тело и душу о скалы и в конце концов навсегда поглотит его.
Он у себя дома, это не могила, хотя и похоже на могилу. Тут тихо, и все-таки нет тишины. Он и слышит и не слышит этот гул. Достаточно приоткрыть окно — и сюда ворвется жуткий рев и море разрушит стены. Достаточно приоткрыть окно — и тебя захлестнет грязная волна. И никуда не убежишь. Только на дно черной могилы, как Марта.
Он отошел от окна и сел в кресло. В пятницу они остались наконец одни. Мертвая Марта, Янеба, Ольга и он, Фишар. Потом пришла ненадолго Кратохвилова, убрала квартиру, они перенесли тело Марты и положили на тахту. У изголовья поставили маленькую лампочку. Только ее матовый отблеск освещал Мартино лицо. Оно было в эти минуты прекрасным, поразительно тонким. Он закрыл ее глаза, прикоснулся ко лбу, окоченевшему, покрытому каплями холодной влаги.
«Прощай, дорогой друг», — прошептал он. Ольга разрыдалась. Его долго не оставляло потом неприятное чувство от этого прикосновения, он не мог вынести его и должен был вымыть руки. Затем они втроем уселись в Ольгиной натопленной комнате в кресла и кое-как продремали остальную часть ночи. Это был мучительный и неприятный сон. Но дневной свет, вероятно, способствовал тому, что смерть Марты уже не казалась ему трагической и кошмарной. Напротив. Она была для него словно ободрением. Прежде чем уйти, он зашел еще раз к Марте в комнату, чтоб попрощаться.
«Не поддавайся, Альфред, — говорило ему утром ее лицо. — Я уже больше не могла жить, но ты должен. У тебя теперь свободные руки».
Он примирился в те минуты с ее смертью. Но затем вынужден был осознать, что Марта хотя бы сумела умереть в нужное время, но для него, Фишара, это было уже слишком поздно. Более того, Фишар где-то в тайниках души даже подозревает ее в злорадстве. Иди, ты свободен, я развязала тебе руки! Господи, но какая ему от этого польза? Кому они нужны, эти свободные руки? Возможно, случись это раньше, он мог бы еще изменить направление своей жизни. Мог бы, по всей вероятности, жениться на Люции. Но и она теперь для него потеряна. Он это знает, и все же в нем еще тлеет искорка надежды. Можно было бы сделать поворот на сто восемьдесят градусов, повернуться спиной к прошлой жизни, как говорит Бездек. Но на это он уже неспособен. У него выбили из рук последнее оружие.
Когда субботним утром он пришел к себе в контору, чтобы устроить все необходимые дела, связанные с Мартиной смертью — перевозка тела, врачи, полиция, траурные извещения и похороны — секретарша протянула ему «Руде право» с очерченной карандашом статьей. Называлась статья
