Железный потолок полностью

Это окончательно подкосило Фишара. Его охватило ощущение, что он попался, что все кончено. Он вдруг стал бояться и своей секретарши, и телефона, и каждого посетителя. «Известный коллаборационист». Господи, как они обо всем дознались? И как вообще им стало известно, что состоялось такое совещание? Должно быть, у них там есть свой человек, иначе не объяснить. Потом он возмутился: надо добиться опровержения! Он будет жаловаться! Хорошо, если бы позвонил сейчас Шмидтке, с ним необходимо посоветоваться, показать ему, какими методами они работают, спросить его, как они могли дознаться. Потом решил, что пошлет в редакцию опровержение. Он все опровергнет. Потел, составляя письмо до самого вечера. Это неправда… да, но это и правда. Но что правда и что неправда? Есть ли вообще какая-то правда? Правда ли, что в пятницу после обеда происходило в вилле Нывлта совещание? Правда. А правда ли то, что Нывлт — миллионер? Несомненно. Правда ли, что там собрали пять миллионов крон на поддержку реакционного путча? Он не знает, сколько собрали, но знает, что собирали. Его там тогда уже не было. Он ушел. Понимаете, ушел? Не хотел иметь со всем этим ничего общего. Однако неправда, что доктор Фишар — известный коллаборационист. Он никогда не был коллаборационистом. Ни известным, ни неизвестным. Ну, а если они знают? Сотрудничал с агентом гестапо Шмидтке или не сотрудничал? Сотрудничал. Но позвольте! Ведь Шмидтке не был обыкновенным агентом гестапо. Он был особый агент — одновременно он работал на американскую осведомительную службу; тем хуже, и за это тоже никто ничего не даст. Был тогда назначен коллаборационист доктор Фишар секретарем СТП или не был?

Какое уж там опровержение. Не будь этого слова коллаборационист, возможно, он этой статье обрадовался бы: она могла стать превосходным поводом для публичного выступления, он мог бы сообщить, что ему известно о СТП и его членах. О, он мог бы многое рассказать. В частности, ему кое-что известно о военных комиссиях, о планах захвата радиовещания, о методах, какими собираются вытеснять коммунистов с ключевых позиций. Мог бы, наконец, написать, что ему эти закулисные интриги и козни отвратительны, да, да, отвратительны, и что он прозрел и понял, где правда, и что он отныне намерен посвятить все свои силы и способности справедливой борьбе, и так далее.

Такое заявление, вероятно, опубликовали бы. Оно было бы на руку коммунистам и произвело бы страшный переполох. Коллаборационист! Одно лишь слово, но оно попало в самое уязвимое место и сделало невозможным поворот на сто восемьдесят градусов. Если бы была жива Марта, он нашел бы у нее прибежище. Одной ей он не должен был бы ничего объяснять. Укрылся бы у нее, исчез, никто бы о нем ничего не знал, ни с кем бы он не должен был ни о чем говорить. Только сейчас он осознал, как ему недостает ее. С нею ушла уверенность в себе, ощущение безопасности, которые он всегда, когда ему было плохо, находил у Марты. Но Марты уже нет.

Вдруг ему представилось, что Марта была для него тем последним камнем, который сдерживал лавину. Не стало Марты — и лавина пришла в движение. Уже в субботу утром, когда он возвращался от мертвой Марты к себе домой, он встречал черные процессии людей, топчущих снег и упрямо сжимающих древки знамен, слышал их четкий топот — раз-два, — слышал голос, который в тот день звучал со стороны Староместского рынка и, в воскресенье — снова откуда-то со стороны Выставочного дворца. А во вторник все стихло, но эта тишина, тишина стачки, полная и глубокая, была, пожалуй, еще страшнее. Испытай теперь еще и это!

Он повертел рычажок радиоприемника. Гул слышался сперва издалека, он приближался, нарастал, подобно шквалу, который рушит преграды на своем пути, потом сорвал ставни — и вот он уже в комнате Фишара. Один-единственный голос. Но это миллионы глоток. Утих прибой и снова поднялся, как волна со дна моря.

Он выключил радио. Фишар не будет возвращаться — некуда. Он может только попытаться бежать. Он теперь один. Как Марта одна в своей могиле. Между ними нет большой разницы. Только с нею уже ничего не могут сделать…

«Боже мой, отче мой, у небесных врат», — пела невидимая певица.