— Никогда в жизни я не представлял себе, что мог бы вступить в другую партию, — отвечал Людвик, стараясь быть вполне искренним. Не только для Ванека, но и для себя самого.
— То есть ты хочешь сказать, что у тебя не было для этого достаточно воли, — поправил его Ванек.
— Возможно. Я, безусловно, был поставлен перед необходимостью решать.
— Но почему ты решил в нашу пользу? — настаивал Ванек.
Людвик долго колебался с ответом. Все молчали и смотрели на него. Теперь у Людвика не хватило смелости снова поднять глаза на Ванека.
— Я был вынужден сказать во всеуслышанье, с кем я.
— Вынужден! — резко поднял голову человек в очках.
— Нравственно вынужден! — поправился Людвик.
— А твоя независимость? — спросил Ванек, и Людвик впервые увидел на его лице что-то напоминающее улыбку.
Людвик пожал плечами и промолчал.
— Еще веришь в нее? — настаивал Ванек.
— Ее, очевидно, нет, — признался Людвик.
— А была она?
— Нет. Ты был прав.
— Но ты все равно думаешь, что подчиняешься необходимости, да? — снова заговорил Ванек.
— Да. Но в этом нет ничего дурного. Все так поступают. Не будь февральских событий, у меня не было бы необходимости решать, жил бы и думал так же, как всегда…
— И мечтал бы о независимости, а? — прервал его Ванек.
— Вероятно, — кивнул Людвик. Он хорошо знал это Ванеково «а»? Немного вызывающее, немного презрительное. Оно всегда было ему неприятно. Он хотел ему еще сказать, что вступить в партию еще не значит перестать думать, выбросить разум и сердце. Если и были у Людвика когда-нибудь ошибочные взгляды и представления, то это еще не означает, что он, Ванек, во всем прав. Но, прежде чем он успел мысленно составить ответ, снова заговорил человек, сидевший рядом с Ванеком.
— Что вы думаете о бывшем шеф-редакторе Геврле?
Следовало бы на это ответить кратко: он дурак. Но то, что Геврле был выгнан и «обезврежен», не позволяло Людвику высказать это.
«Оплевывать мертвецов — дело нетрудное», — подумал он, а вслух сказал:
— Наши отношения в последнее время нельзя было назвать хорошими. Мы разошлись с ним. Прежде мы ладили. Я в нем ошибся.
— Вы знаете, что он предатель? — спросил человек в очках.
— Этого я не могу утверждать, — ответил Людвик. — Знаю только, что не разделял его взглядов.
— Поймите, что это изменник! — повторил человек в очках.
Ванек наклонился к нему и что-то сказал. Тот кивнул головой и замолчал. Когда Людвик выходил из комнаты, Ванек вышел следом за ним. Только теперь они пожали друг другу руки. Ванек задержал руку Людвика и заговорил дружески:
— Ты даже не представляешь, как я рад. Когда-нибудь поймешь, что для тебя, лично для тебя, значит быть членом партии.
— Не знаю, — печально сказал Людвик. — Сейчас я так одинок. Ужасно одинок…
— Зашел бы как-нибудь ко мне. Вечерком, после девяти. Работы у меня теперь по горло.
— Пишешь картину? — не без иронии спросил Людвик.
— Нет, — ответил Ванек и отвел глаза. — Но буду писать. Иногда человек должен сломить себя и заняться… — он поколебался мгновение, а затем поспешно добавил: — совсем другим делом.
— Не понимаю. Я почти ничего теперь не понимаю. Главного не понимаю — что же правильно, как надо поступать, чтобы было правильно, — сказал ему еще Людвик.
— Обещай, что придешь ко мне, — настаивал Ванек.
Людвик пообещал. С той поры прошло уже больше месяца, а он все еще не решился зайти к Ванеку. Когда одиночество было уже невмоготу, он шел охотнее к Ольге, чем к Ванеку. Круг людей, собиравшихся теперь у нее, несколько расширился. Теперь тут частыми гостями были Краммер, странный и молчаливый Сеймур, конечно, Смит, как всегда заходил Владимир, и чаще, чем прежде, заставал он здесь Кайду с женой. Это была привычка, инерция, неспособность сжечь за собой мосты, он возвращался сюда, как преступник — к месту преступления, гонимый потребностью удостовериться только в одном: что ему с ними не по пути, что он не может с ними соглашаться, что его мир — другой мир. Они раздражали его и провоцировали. Пусть хотя бы это, по крайней мере хотя бы это, говорил он себе. Он боялся тишины, боялся мели, на которой оказался. И они почувствовали его отношение к ним и не доверяли ему. Они вдруг в присутствии Людвика прекратили всякие разговоры о том, что происходит в общественной и политической жизни. Главное, перестали комментировать события. Он долго не понимал, что они просто остерегаются его. Объяснял это тем, что Ольгу и Смита политические события не интересуют, а Фишар — он сам это несколько раз повторял — решил беречь свое сердце и нервы.
«Если человека лишают чести, какую цену может иметь его жизнь? — сказал однажды Фишар, намекая на статью в «Руде право», где его назвали коллаборационистом. — И если у такого человека отнимают оружие, которым он хочет защитить свою честь, то ему остается только молчать и презирать».
