«И что это, скажи на милость, взбрело тебе в голову! Чего ты боишься? Молодая, красивая…»
Она с досадой махнула рукой. Молчала, уставившись куда-то вдаль, на текущие воды реки.
«За себя, возможно, я не боялась бы. Может, вообще не боялась бы, не будь мамы. Иногда, Людвик, мне кажется, что лучше б ее не было».
«А чего боится твоя мать?»
Она пожала плечами.
Тогда он впервые понял, что мир, в котором Ольга росла и живет, ему совершенно чужд. Что поэтому-то он и не может понять ее. Ванек говорит: «Существуют два мира». Один — это Ольгин, а другой — наверное, Ванека. Они противостоят друг другу. А который же из них мир Людвика?
Сколько лет она не была в Кржижанове? В последний раз приезжала сюда, когда еще был жив Пруха. В тридцатом или тридцать первом году. Позже, правда, она еще раз заехала сюда с Фишаром, они пробыли тогда здесь два дня. Это было в тридцать восьмом, когда уже запахло войной. Хотелось ей переждать это время в Словакии: Фишар считал, что там будет безопасней. Тогда кржижановский завод работал на полную мощность, выполнял государственные заказы. Альфред строил планы расширения производства, но из этого так ничего и не вышло. Мюнхен смел все планы.
Марте нравился Кржижанов. После свадьбы они с Прухой жили в этом городе бо́льшую часть года, а в пражской квартире проводили, собственно, только театральный сезон. Правда, потом, когда родилась Ольга, Пруха продал виллу Годуре и построил для Марты Швигов. В Кржижанове с тех пор у них были постоянные апартаменты в гостинице Враспира; в ней они останавливались, когда наезжали сюда; раза два Марта провела здесь лето с маленькой Ольгой.
Боже, но какое тут сейчас запустение! Пруховские «апартаменты» были одно время главным здешним аттракционом, Враспир их никому другому не сдавал и очень этим хвастал. А теперь — облупившиеся стены, холодно, неприветливо, отдает плесенью, теплой воды в кранах нет, уборная в неисправности. Страшно даже подумать, что ей придется провести сегодня здесь ночь. С каким удовольствием приняла бы она ванну, ее так растрясло во время этой адской поездки. Альфред вел машину, как похоронные дроги, шоссе обледенело, и за Глинском стало похоже, что они и вовсе не доедут. Вечером из Брно Альфред приедет к ней и уедет обратно поездом, иначе, кажется, не добраться. Только бы это не было напрасно, чтоб им всем провалиться! Кржижановский завод стоит всех этих неудобств.
По дороге Альфред доверительно сообщил ей, что дело идет на лад. Собственно, все уже началось. В то время пока они трясутся по дорогам, в Праге в правительстве уже роздали карты, игра идет ва-банк. Все, мол, рассчитано и предусмотрено до мельчайших подробностей. «Переходим, моя милая, в наступление, — заявил он, — в первой фазе речь пойдет о том, чтобы вытеснить коммунистов с ключевых позиций».
И то, что на прошлой неделе Верховный суд признал законными ее притязания на возврат кржижановского завода, это также, мол, свидетельство того, что ситуация несколько изменилась по сравнению с прошлогодней и что в ближайшие дни она еще больше изменится к лучшему.
Пора уж. У нее вообще не хватало смелости думать о том, что будет дальше. Казалось, нет на это права, да и ни к чему было. Она всегда так любила мечтать, заглядывать в будущее, а потом осуществлять свои мечты. Человек, вероятно, не может жить без планов, без надежд. Хотя она-то теперь может. Марта уже смирилась с тем, что как-нибудь доживет свой век. То ли в запустелой пражской квартире, то ли в запустелом Швигове. Все в безнадежном запустении. На душе и на стенах этого старого гостиничного номера накопилось столько грязи и плесени. Все в запустении…
Альфред просил, чтобы, в то время пока он будет в Брно, Марта поговорила в Кржижанове с людьми. Просто выяснила, что и как. Главное, каково положение на заводе. Было бы, мол, хорошо, если б передача прошла гладко, без всяких торжественных процедур, чтобы, короче говоря, все произошло незаметно. Не дай бог, чтоб коммунисты подняли вокруг этого шум.
Ну, поговорила она со старым Враспиром. Гостиницей, разумеется, он давно не занимается. Передал ее сыну, а сам только присматривает. Госпоже Пруховой придется извинить его за то, что не все теперь здесь так, как полагается: были трудные времена, а могут наступить еще потяжелее, сказал он ей. К чему заботиться о гостинице, если он не знает, будет ли она завтра еще его собственностью. Разумеется, он и не подумает ничего вкладывать в нее во имя чужой выгоды. Если бы все вернулось к прежнему, гостиница была бы совсем другой, он, не задумываясь, надстроил бы еще один этаж. Сделал бы первоклассный отель, а этот номерок опять был бы что надо!
Марта расспрашивала об общих знакомых. О владелице мясной лавки Шпатенковой. До войны они были приятельницами. Дела ее очень плохи, хуже быть не может. После революции ее арестовали: эта дура путалась с немцами, и ее выслали. Вот так всегда бывает, если женщины окончательно дуреют и начинают жить своим умом…
