Подниматься по лестнице стало уже труднее. Она вынуждена была дважды останавливаться и переводить дыхание, прежде чем подняться на этаж. Здесь пахло известкой и луком, можно было узнать, что за каждой дверью готовили на ужин. Было темно, и пришлось чуть ли не носом тыкаться в таблички, чтобы прочитать фамилию жильца.
Наконец на третьем этаже Марта нашла фамилию Марии. Нажимая на кнопку звонка, она вдруг поняла, что испытывает волнение.
Совещание должно было начаться в два часа. Однако, когда Людвик вошел в «людскую», как у них в редакции прозвали зал заседаний, кто-то сообщил, что совещание начнется не раньше чем через час, так как шеф-редактор Геврле присутствует на пресс-конференции для иностранных, главным образом английских, журналистов, которые прибыли в Прагу с визитом дружбы. Редактор Чермак — он вел в «Гласе лиду» отдел внутренней политики и считался в редакции наиболее информированным человеком — расхохотался.
— С каких это пор старик стал ходить на пресс-конференции! И почему именно сегодня? Просто хочет выяснить, откуда ветер дует, — вот и все. Утром-то правительство засыпалось. Скандал невероятный!
Редакторы, хотя до начала совещания оставалось много времени, не расходились. Сидели, уткнувшись в газеты, либо, сбившись в кучки, разговаривали шепотом. Людвика, который после обеда по пути в редакцию зашел в кафе-автомат на Вацлавской площади и выпил горячего грогу, одолела вдруг дремота. Он примостился на одном из письменных столов, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Он не спал. Он прислушивался к смешанному гулу голосов, шепота, смеха.
Жвара рассказывал анекдоты. Много раз уже слышанные. Палоушек, устроившийся напротив у окна, беззастенчиво спал. Шебанек уселся посреди зала верхом на стуле, попыхивал трубкой и пристально, словно видел ее впервые, глядел на большую карту республики. Чермак стоял у ближнего стола и разговаривал с кем-то по телефону.
— Дерьмовые затруднения! Национализированные безобразия — вот что это такое. Дружище, в Америке уже есть радикальные средства против злокачественного белокровия. Изотопы, приятель! Знаешь, что это такое? А у нас только и есть, что ацилпирин…
Еще некоторое время Чермак слушал, потом положил трубку, хлопнул себя по колену и воскликнул:
— Дело дрянь, господа! Ну что ж! Этого следовало ожидать.
Все обернулись к Чермаку, а Людвик открыл глаза, только Шебанек не шелохнулся и по-прежнему вглядывался в карту.
— Не договорились. Совещаются в Граде[5]. Теперь туда пошли коммунисты.
— А почему бы им туда не пойти? — сказал кто-то.
— Дубина! Будет кризис. Хорошенький правительственный кризисик!
Но это ни на кого, казалось, не произвело впечатления. Людвик не выносил Чермака. Из-за его неуемной болтливости. Он постоянно приносил в редакцию какие-то сенсации, сплетни, слушки о министрах, жил чужими связями, обожал пикантные разоблачения, любил заглядывать за кулисы и всюду предвидел скандалы, кризисы. Продажная душа. Даже Геврле не выносил его, несмотря на то что Чермак практически замещал его в редакции. И все же, хотя Чермак был ему неприятен, Геврле говорил, что у него журналистский нос. Бог его знает, что это должно было означать, но Геврле любил метафоры. Однажды он его отругал. Чермак протащил в газету какие-то нападки на коммунистических и социал-демократических министров. Потом газете пришлось давать опровержение.
«Можно многое простить, — вопил тогда Геврле, — но нельзя простить глупость и нерасторопность. Что вы, коллега, при этом думали? Вы знаете, что это у нас не принято? Ведь мы же чешские журналисты! Наш девиз — правда!»
