Теперь вот уже несколько дней Чермак пребывает в состоянии экстаза. Предсказывает, что готовится хорошенький номер. Национальные социалисты, мол, договорились с социал-демократами, что возьмут штурмом коммунистический правительственный бастион. Само собой разумеется, что словацкие демократы и народная партия выступают совместно. Чермак жил этим, ничего другого, кроме того, что заготовлял «конфиденциальные» сведения, он не делал. Притом было очень трудно понять, на чьей он стороне. Он принципиально не придерживался какой бы то ни было точки зрения. «Точка зрения — идиотизм, — заявлял он. — Сегодня у тебя одна точка зрения, а завтра ты можешь сменить ее, как меняют шляпу». Он утверждал, что считается только с фактами. Ни с чем другим, только с фактами. Правда, мол, потом всплывает на поверхность, ну так же, как всплывает дерьмо. Он якобы сопоставлял факты, и выходит, что в ближайшее время, но, безусловно, до начала выборов, которые должны состояться в мае, дело дойдет до острого, решающего столкновения между обоими блоками — коммунистическим и «гражданским», как он выражался. Нельзя пока приступать к выборам, так как еще не известно, кто победит. Гражданский блок не может допустить, чтобы коммунисты вторично выиграли на выборах, а коммунисты не могут допустить, чтобы победил гражданский блок. А потому до выборов дело не дойдет — это ясно, как дважды два четыре, братья, товарищи и господа. На сей раз, господа, будут решать не избирательные бюллетени, а нечто иное. Кой-кому придется несладко. Помяните мое слово, голубчики, слово Чермака, и оставьте себе лазейку на всякий случай. Он болтал и болтал. Живем в великую эпоху… Будь она поменьше, было бы лучше.
Что-то все же произойдет. Это подтвердил на вчерашнем совещании Геврле, который, как он сам любил говорить, получал сведения из первых рук.
«Беру на себя смелость заявить, — ораторствовал он, словно перед ним была огромная аудитория, — что в этом году произойдет многое. Мы завершим национальную революцию. А это означает, что с временным состоянием в нашей национальной жизни будет покончено, мы заложим основы для прочного правопорядка. Будет покончено и с политическими и экономическими эксцентричными выходками. В мае должны состояться выборы в Национальное собрание. Но, судя по всему, исход борьбы будет решен еще до выборов. Задача нашей газеты, друзья, — заботиться о чистоте оружия, которым вы будете пользоваться в сражении политических сторон. Правда! Только правда! Чего бы она ни стоила! Мы — независимая газета, и в нашем государстве нам предстоит выполнить важную миссию. Поистине масариковскую[6] и гавличековскую[7] миссию…»
Это было что-то вроде запоздалого новогоднего спича Геврле. В январе он был во Франции, пятнадцатого февраля он вернулся оттуда, вновь околдованный, как он говорил, духом старой демократии. Сразу же, на следующий день после возвращения, то есть вчера, он созвал редакционное совещание. Сегодня должно быть новое совещание. Это означало, что действительно что-то происходит.
— Герой дня! — завопил Чермак, завидев вошедшего в зал Янечека.
Янечек молча, кивком поздоровался и сел на стол рядом с Людвиком, застенчивый и рассеянный.
Он производил впечатление робкого, неотесанного деревенского парня. У него было круглое, краснощекое лицо здоровяка, он всегда улыбался, даже когда для этого не было повода. Возможно, что он даже не улыбался, просто у него было такое вот улыбчивое лицо.
«Медлительный, безынициативный», — говорил о нем Геврле. И был, очевидно, прав. Накануне своего отъезда в Париж Геврле, по его выражению,
Наконец появился Геврле. Вошел стремительно, по привычке скинув пальто на ходу, снял шляпу, покрытую хлопьями снега. Бросил их с элегантной небрежностью на стул, положил на стол портфель и бодро окинул веселыми глазами зал. Его взгляд перебегал с одного на другого, чтобы никого не пропустить, кивнуть каждому и улыбнуться.
— Совещание, господа, можно начать.
