Разговор вдруг стал волновать Марию. Несмотря на то, что они сидели за столом внешне спокойные и дружелюбные, обе они настороженно следили друг за другом. Притом Мария чувствовала даже, что любит ее. По-своему, правда… нет, не любит, конечно, это не то слово. Что она ей близка. Она просто напомнила ей детство, маму, игры с Ольгой. Однажды ей разрешили спать с Ольгой в детской. Ольга подняла рев и добилась своего. В другой раз Прухова позвала ее в гостиную и угощала ягодами со взбитыми сливками, несколько раз ее брали на автомобильные прогулки. А сколько кукол — надоевших и еще совсем новеньких, с закрывающимися глазами и сломанных… И это только то, что она знает о себе. Но ведь почти вся жизнь родителей была, а жизнь отца и по сей день еще тесно связана с жизнью Прухов. Многое из того, что она тогда не понимала, вдруг стало ей понятно. Разумеется, основным, что определяло ее отношение к Пруховой и Фишару, был страх. Какой-то священный трепет. И он в ней, оказывается, сохранился до сих пор. Превозмогала его она только разумом и волей.
Прухова что-то говорила ей, обводя при этом своим длинным ногтем цветочки на скатерти. Как, мол, Мария думает: что произойдет, когда люди на заводе узнают? Но люди об этом уже знают, думала Мария. И все-таки она не скажет ей ничего. И что, мол, предпримут коммунисты? Марии вдруг стало смешно. «Старуха у нас завертится! Кинется искать, где черт оставил щель», — вспомнились ей слова Паздеры.
— Не знаю. В самом деле, не знаю, — сказала она наконец.
— Что они намерены делать? Ведь так решил суд, к твоему сведению. Мы забираем обратно то, что нам принадлежит. По закону! — вспыхнула Прухова.
Марии стало даже немного жаль Прухову, но вдруг она совершенно ясно ощутила, что никогда не сумеет договориться с нею. Что Прухова думает и чувствует совершенно иначе, нежели она, Мария.
— Теперь, Марженка, все основательно изменится, — сказала Прухова с неожиданно ласковыми интонациями. — Тебе бы стоило подумать об отце. Он уже в летах. И ты ему в скором времени понадобишься. Должна с этим считаться!
«Только бы она не возвращалась к заводу!» — подумала Мария.
— Папа ведь знает, что может когда угодно вернуться, — сказала она с нескрываемым облегчением оттого, что изменилась тема разговора. — Я вообще не хотела, чтобы он ехал в Швигов. Эту квартиру мне дали с расчетом на него. Но он заупрямился. Вы же его знаете.
— Никто его не гонит, — сказала Прухова ласково, словно-освобождая Марию от забот. — Не о том речь. Только на него я и могу оставить Швигов. И ему там лучше всего. Хотим весной достраивать и ремонтировать дом, обветшало там все сильно, девочка, ты бы виллу теперь не узнала. Хотим там произвести перестройку и в связи с этим думаем расширить вашу квартиру внизу…
— Нашу квартиру?
— Из гаража сделаем две комнаты, а новый гараж, побольше, поставим в сторонке. Получится неплохое жилье, пристроим еще две комнаты. Тогда ты и замуж выйти могла бы…
Мария смущенно улыбнулась. Она никак не могла понять, куда клонит. Прухова.
— А я так думала, — продолжала гостья, разглядывая теперь с интересом голые стены комнаты («Хоть какую-нибудь картинку нужно было бы повесить», — пришло Марии в голову), — я думала, что ты могла бы жить с отцом. Хочу, чтобы ты поняла: я не имею ничего против него. Но мы нуждаемся главным образом в женских руках. Поэтому с одиноким отцом не решить вопроса, сама понимаешь. Это можно устроить просто. Если бы ты вышла замуж, то муж мог бы с тобой…
— Бог с вами, госпожа Прухова! — воскликнула пораженная Мария. И вслед за тем рассмеялась.
— Ну, почему ты смеешься? Прошла бы весной в Праге кулинарные курсы, я заплатила бы, жить могла бы у нас…
— Я знаю, — сказала Мария как можно более веселым тоном, — с отцом у вас ничего не получится. Он не умеет ни готовить, ни мыть посуды, ни натирать полов. Но ведь вы это знали, наверное, и раньше…
— Раньше! Раньше я вообще ничего не знала. Вообще ничего. Не знала даже, оставят нам Швигов или нет… Пусть, думаю, так хоть по крайней мере сад будет в порядке. Ну что? Поедешь?
— Нет, не поеду. Мне всего хватает, мне и здесь хорошо, — сказала Мария и удивилась собственной решительности.
— Только теперь все пойдет иначе, заметь себе это. Завод снова будет мой.
