Мария сказала это мягко, но с чувством удовлетворения. Сказала бы ей и о другом, если бы у нее хватило на это смелости, если бы, несмотря на все, немного не жалела ее. Где-то глубоко внутри сидела в ней жалость. Но пусть она не думает, что Мария так глупа, что ее можно легко обвести вокруг пальца. Пусть видит, что у нее есть собственная воля, хотя она и донашивала прежде Ольгины обноски. Теперь она уже не носит их и не будет носить никогда. Она теперь сама решает, как ей жить.
— Где мне понять это, — сказала Прухова теперь уже зло. — Значит, Прухова только использовала вас. Что твои родители без меня подохли бы с голоду, этого ты не знаешь, да?
Прухова нетерпеливо вертела чайную ложечку. Она сделала неловкое движение, и ложечка громко звякнула о чашку. Этот звук как будто испугал Прухову. С раздражением она бросила ложку на стол.
— Вероятно, они были вам нужны, если вы не дали им подохнуть, — сказала Мария упрямо. — Зачем вы мне об этом говорите? Не спасали же вы их просто из человеколюбия.
Ну вот и выложила все. Прухову, казалось, раздражало больше спокойствие Марии, нежели ее слова. А Марии даже в голову не приходило, что слова ее вызывают раздражение Пруховой. Только высказав все, она поняла, что именно больше всего бесит Прухову: то, что она, Мария, говорит ей все, что думает; бесит то, что она освободилась от ее зависимости и разговаривает с нею, как равная с равной, что осмеливается возражать ей, что она избавилась от прежнего страха.
Прухова встала. Она продолжала стоять у стола, рука ее была сжата в кулак, словно она хотела стукнуть им по столу. Даже сквозь румяна вдруг стало видно, как она побагровела, а на шее ее быстро билась жилка.
— Не сердитесь, госпожа Прухова, я сказала вам только то, что думала. Мне не хотелось вас обидеть, — поспешно заверила ее Мария. — Возможно, вы не знаете, сколько горя испытали мои родители.
— Соплячка! — вырвалось у Пруховой.
Она быстро повернулась и вышла из комнаты.
Мария заколебалась — идти за нею или нет? Остановилась в дверях и молча ждала, пока Прухова оденется. Та торопилась, даже не задержалась у зеркала. Прежде чем уйти, на мгновение взглянула на Марию, как будто хотела что-то сказать ей. Затем так же поспешно захлопнула за собой входную дверь.
Из Бржезины Терезка, собственно говоря, убежала. Когда в прошлом году после новогодних праздников умерла в кржижановской больнице ее мать, Терезка осталась в доме совсем одна. На нее вдруг свалились все заботы. Хозяйство! Хоть земли кот наплакал, а работы хватало! Мария и представить себе даже не может, сколько там работы! Домишко, козы, кролики, домашняя птица; коровенку мама, к счастью, продала сразу после смерти отца. Самыми тяжкими были первые вечера, пока она не привыкла к одиночеству, пока не осознала, что мама уж больше никогда не вернется, что ее уже нет, что она никогда больше не скажет ей: сделай это, поди туда. Ну и зима же это была! Дел в эту пору немного; как стемнеет, находит на нее страх, а сердце охватывает такая тоска. Так тоскливо было ей, что все вечера она плакала. Боже, как она ревела! А весной опять не знала, для кого должна хлопотать, для кого надрываться. Говорила себе, что лучше всего ей отсюда убежать и начать новую жизнь. Но она не знала, как это сделать. Разве посмеет она запереть дом, выбросить ключ и уйти. Человек ведь прикован к своему дому. А, да что говорить. Она себя прокормит… Могла на худой конец к кому-нибудь наняться в работницы, — она умеет ткать, у них дома был ткацкий станок, и она до самого конца войны работала на нем. Тогда она знала в городе только одного Ондржея. И совсем немножко Марию. Если ей придется очень плохо, пойдет к Ондржею, он ей как-нибудь поможет, говорила она себе. Это ее успокаивало. Порой, когда еще была жива мама, ведь он останавливался у них и всегда говорил: если, мол, что понадобится… И после маминой смерти пришел, только у Терезки не хватило духу попросить его, чтоб не оставлял ее там одну, взял с собою. Убеждала себя, что этот год как-нибудь поживет, выдержит. Но потом она привыкла к одиночеству и, возможно, жила бы так и до сих пор, если б ее оставил в покое старик Ворачек. Ворачек был их соседом. В начале войны он овдовел, единственная дочь его вышла замуж — она вместе с Франтишеком ходила в школу — и уехала в Вимперек. А старик остался в доме один. Пока была жива мама, он не отваживался заходить к ним. Но как только ее, бедняжки, не стало, он начал вертеться возле дома, обхаживать Терезку.
«Знаешь, девочка, земля наша рядышком, да и дворы тоже. Смотрят друг на дружку — скучно им, как и нам с тобой, одиноким. Давай-ка лучше соединимся и будем вместе…»
«Что это, дядюшка, вам взбрело на ум? — смеялась она сперва. — Нужен мне больно такой старикашка!»
