На день он оставлял ее в покое, но потом все начиналось сызнова. Выгнал, негодник, старуху Лунячкову, с которой жил уже давно. Лунячкова надеялась, что он женится на ней, — вдова все-таки, бездетная, женщина как раз для него. Но где там! Подавай ему Терезку. На молоденькую позарился. Ишь, Синяя Борода! Он все время околачивался у Терезки и твердил ей про изгородь. Изгородь, мол, надо разобрать, к чему два плетня, девочка? Слезаковскую хатенку надо сдать внаем, и если даже ее только под летнее жилье кому-нибудь пристроить, пусть посчитает, сколько за год денежек наберется. Он уже все до грошика подсчитал. На все лады убеждал ее: была, мол, это покойницы матери воля, много раз она с ним, с Ворачеком, об этом говорила. «Ворачек, когда мне закроют глаза, позаботьтесь о моем ребенке. Я знаю, что вы настоящий христианин».
Где там, разве мама скажет такое! Она хорошо знала старика Ворачека. Правда, она с ним ладила — соседи ведь, но иначе как скрягой и бабником его не называла.
Когда Ворачек прогнал Лунячкову, он пришел к Терезке и стал жаловаться. Разговоры об изгороди не заводил, зато начал: и что это за жизнь у него. Посмотрела бы, какой он разнесчастный. Настоящий оборванец! Лунячкова, мол, его бросила. Врун несчастный! По целым дням будто горячего не ест, воды некому подать, если, не дай бог, с ним что случится. Терезка пожалела его. Накормила обедом, дала поесть и вечером, даже в хату к нему принесла, только чтоб не лез к ней. Но на следующий день, сразу же с утра, он снова отирался возле нее. Принес белье, чтобы Терезка постирала ему вместе со своим, все время заходил к ней, что-то одалживал: нечем, мол, даже пойло свое подсластить. В общем совсем замучил ее.
К счастью, вскоре к Терезке заявилась старая Лунячкова. Влетела в дом, словно фурия. Как только Терезке не стыдно! Если б только покойная мама видела, что она тут вытворяет, бедняжка бы в гробу перевернулась. Лунячкова плевалась, проклинала до третьего колена всю родню Терезки, призывала небеса обрушить громы и молнии на ее голову. Она, Лунячкова, мол, столько лет гнула спину на этого старого развратника, а тот ее теперь по миру пустил.
Терезка сперва горько расплакалась, но потом все-таки прикрикнула на Лунячкову. Хватит, сыта по горло! Она просто ничего не может с ним поделать, она хочет одного — чтоб ее оставили в покое! Старикашку Ворачека она просто видеть не может. Он сам все время лезет к ней! Пусть он подавится всем, что сожрал у нее! И хатой, и огородом тоже, чихать ей на все! А возиться с ним она не собирается — пусть этим Лунячкова занимается!
«Оставь мне свое хозяйство, я о нем позабочусь. Ты молодая, всюду найдешь себе работу. Не беда, даже если придется в прислугах побыть…»
Она, Мол, сразу же пойдет к управляющему и попросит переписать все ее имущество. Лунячкова не хочет обижать бедную сиротку…
На следующий день Терезка, взяв самое необходимое, сбежала в Кржижанов.
— Самое страшное, Мария, когда человек остается один. Не хочу больше быть одной никогда… Надо бы тебе выйти замуж… — немного погодя тихо добавила Терезка.
— Тогда ты должна мне искать жениха, — рассмеялась Мария.
— Я все же удивляюсь, — начала было Терезка, но, не закончив мысли, вскрикнула: — Господи, лепешки! — Она оставила утюг и бросилась к плите. — Нет, все в порядке! — рассмеялась она, присев на корточки у открытой духовки.
— Чему ты удивляешься? — спросила Мария.
— Знаешь, Мария, я ведь не имела представления, что мне делать, как быть, — сказала Терезка, продолжая сидеть на корточках и глядеть на противень с лепешками. — Все это устроил Ондржей. И доставил маму в больницу, и о похоронах позаботился, а когда я к нему тогда пришла, сказал, словно это так и должно быть: «Хорошо, что ты пришла. Я как раз о тебе думал…»
Терезка опустила противень на плиту и уставилась отсутствующим взглядом в стену. Вдруг резко обернулась к Марии.
— Как ты думаешь… — сказала она смущенно и робко, но с осветившимся счастливой улыбкой лицом.
Марии почему-то стало страшно. Она схватила спицы и принялась лихорадочно вязать. Это была шерсть от старого свитера Франтишека. Мария его распустила и начала вязать свитер для Терезки. У нее было немного светло-голубой шерсти, и она сделала из нее широкую полосу на груди.
— Ну, — сказала она как можно равнодушнее.
— …он меня любит? — произнесла с облегчением Терезка и посмотрела своими большими глазами прямо в глаза Марии.
Мария окаменела. Смотрела в эти темные, широко открытые, по-детски удивленные глаза, и сердце ее вдруг остановилось, а к горлу подступил комок; она не могла выжать из себя ни слова. Спицы замерли в ее пальцах.
— Кто? — сделала она вид, будто не поняла.
— Ну, Ондржей!
— Что Ондржей?
— Ну, любит он меня?
— Конечно. Конечно, он тебя любит, — поспешно заверила ее Мария.
Терезка села, подперев рукой голову, и снова мечтательно уставилась куда-то вверх. Мария встала и сложила вязание. Она должна уйти, пока Терезка не заметила ее волнения.
