Вправе ли он вообще говорить людям о совести, призывать к честности и порядочности, поучать их — делайте это и не делайте того?
Геврле только что прямо на совещании выставил из редакции Янечека.
«Я это делаю вовсе не потому, коллега Янечек, что вы вступили в коммунистическую партию, но потому, что вы это от меня скрыли, — заявил он. — Демократия — это не только дискуссии, но это также дисциплина и доверие. Моя обязанность. — прежде всего оберегать независимость нашей газеты. На всех нас возложена важная миссия. Идущая прямо от Гавличека и Масарика. Оберегать чистоту общественной жизни, чистоту оружия, которое используют в своей борьбе политические партии. Мы — стрелка на политических весах. Защищать справедливость невзирая ни на что. Я никому не препятствовал…» — и так далее и тому подобное. Он говорил, говорил, и никто так и не отважился заявить ему в лицо, что это подлость. Только Шебанек плюнул и ушел. Людвик не способен был и на это. Более того, он был польщен комплиментами Геврле в его адрес. Людвик Янеба, в конце концов, что-то да значит в редакции. А может, он себе это только внушает.
Существуют две Ольги. Одна — дрожащая, беззащитная, которая вызывает у него жалость. Другая — строптивая, кокетливая, циничная, расчетливая. Эта — холодная, с каменным сердцем, капризная, играющая любовью Людвика. Да, бывают минуты, когда Людвику кажется, что Ольге противна обстановка, в которой она живет. Что ей противна и собственная мать, и Фишар, и Владимир, все те странные люди, которые у нее собираются и которые стали приятелями Людвика только потому, что они ее приятели.
Ему следовало бы зайти домой, прежде чем идти к ней. Людвик жил неподалеку, на улице Под Слованы. Оттуда до набережной всего несколько шагов. Он должен умыться и надеть чистую рубашку.
Приняв такое решение, Людвик заторопился. Им овладело «нетерпение, и, только оказавшись среди людей в маленьком винном погребке «У Орла», куда он зашел поужинать, он немного успокоился. Здесь был только один свободный столик, придвинутый вплотную к стене, и Людвик расположился за ним.
Он выпил стакан вина, который придал ему смелости и вывел из удрученного состояния.
Позади него сидели двое пьяных и, жестикулируя, громко разговаривали. Из соседнего помещения долетали звуки марша, передаваемого по радио, потом музыку сменило невнятное бормотание диктора.
— Засуха была, ну, конечно, была засуха… — бубнил один из пьяных — пожилой, одутловатый, с усиками. — Была! Но разве перед войной я беспокоился — будет засуха или дожди? На кой черт мне было беспокоиться? Зачем беспокоиться? Это была не моя забота…
— Да заткнись ты, — оборвал его второй, еще более пьяный. — Пропадешь! В ничто, — с трудом, по складам выговаривал он, — в ничто превратишься!
Людвик старался не слушать. Ел свой ужин. Отбивную котлету с зеленым луком и жареным картофелем, сто пятьдесят граммов мяса, пятнадцать граммов жиру. Запивал красным вином.
…установить антидемократическим и антиконституционным путем непредставительное бюрократическое правительство, которое будет пытаться вырвать власть из рук победившего народа, чтобы поставить ее на службу реакции.
Не доев, Людвик отодвинул прибор и подошел ближе к двери соседней комнаты, чтобы лучше слышать радио.
…руководство партии, сознавая всю серьезность этой угрозы для народно-демократического режима и новой республики, решило принять все меры предосторожности, чтобы воспрепятствовать бесчестным проискам объединившейся реакции…
Что-то щелкнуло, и стало тихо. Кто-то выключил радио. Людвик с любопытством огляделся вокруг. Люди безмятежно и невозмутимо продолжали заниматься своим делом, уничтожали свой ужин или же, склонившись над стаканами вина, вели разговор.
