Людвик присел на край тахты. Так вот оно что! Вдруг ему все стало совершенно ясно, раскрылось, так сказать, во взаимосвязи. Конечно, опять Ольга. Она писала Людвику летом сорок пятого года в Семтеш, что Геврле ищет редактора для «Гласа лиду». Значит, и своим жалованьем, и доверием, которым он пользовался у Геврле и которое тот до сегодняшнего дня по привычке проявлял порой демонстративно, — всем этим, оказывается, он обязан Фишару. Хороша независимость! Вот еще одна причина стыдиться Ванека. А сегодня еще и Янечек! Все, что у него есть, пожалуй, то, что он может приходить в этот дом, его репутация
Фишар. Он даже не знал, что о нем думать. Познакомился с ним поближе здесь, у Пруховых. По правде говоря, Людвику импонировала его активная деятельная натура. Фишар, казалось, всегда находился в движении, вечно что-то устраивал, и если ничего не устраивал, то высказывал с одинаковой легкостью как остроумные мысли, так и пошлости или же просто нес невероятную чушь. Но никогда то, что он говорил, не казалось ни пошлым, ни глупым. Что бы он ни делал, все всегда облекалось в безупречную форму. Лично Людвик не имел ничего против Фишара, наоборот, тот был ему даже симпатичен. Людвику нравилось иногда и посидеть с ним. Но выдержать его общество в течение всего вечера он не мог, пожалуй потому, что его сковывала именно эта безупречная форма всего, что делал Фишар. Он безупречен во всем — в движениях, в словах, в манере выражаться. Раздражает только немного его уверенность в себе, его самонадеянность, его сладкая улыбка и бархатный голос. Его врожденная элегантность. Людвик наблюдал за ним и думал: когда же он выдаст себя? Когда с него спадет эта безукоризненная маска? Действительно ли он таков? Чистосердечно говоря, Людвик еще не встречал человека до такой степени обаятельного. Разве что Краммер. Но привлекательность Краммера заключается в чем-то совершенно ином, скорее в недисциплинированности и каком-то облегченном отношении к жизни. Людвик должен был признать, что никогда еще не замечал, чтобы Фишар вышел из своей роли. Даже в минуты, когда был раздражен или взволнован, он не терял головы и не поступал опрометчиво. Итак, Фишар не мешал Людвику. Но Фишар не только хороший компаньон Пруховых, близкий друг и, несомненно, до того как познакомился с Люцией, любовник Ольгиной матери. Фишар также и политически видная фигура, и поэтому мнимая независимость Людвика дурно попахивает. Фишар заседает в какой-то экономической комиссии центрального правления национально-социалистической партии, говорит, что на майских выборах будет, вероятно, выдвигать свою кандидатуру от Пражской области, чтоб занять одно из видных мест в Национальном собрании, имеет огромные связи и не скрывает того, что ему не так-то уж далеко до Града…
Владимир вдруг расхохотался. Он перелистывал какой-то журнал.
— Послушай! — воскликнул он. — «Личность, индивидуальность получат теперь возможность в обществе, освобожденном от тунеядцев, найти себе подлинное применение и полное развитие». — Он отшвырнул журнал. — И вот эдакую болтовню суют сегодня людям. Как будто личность и ее развитие зависят от какого-то предпринимателя или фабриканта. Кто подчиняется такой зависимости, тот перестает быть личностью. Собственно, никогда ею и не был…
— Я, кажется, начинаю думать, что независимость просто фикция, — заметил несмело Людвик.
— Я говорил о
— Ладно, ладно, — поспешно ответил Людвик, желая избежать ссоры. — Ничего я о себе не воображаю. И меньше всего думаю, что я некая индивидуальность. Эту возможность я уступаю другим. Просто начинаю серьезно сомневаться в том, во что до сегодняшнего дня верил…
— А во что же ты верил и во что будешь верить? — смеясь, спросил Владимир и допил вино из своего стакана.
— Ну, думал я, наступила эпоха, когда станет возможным осуществить свободу социальную при сохранении максимума политических свобод!
— Куда ты с такими вещами суешься. Какая там эпоха, — рассмеялся Владимир. — Я тебе скажу, что́ это за эпоха. Никогда еще в мире свобода не находилась под большей угрозой, нежели сегодня.
— Чья свобода? — спросил Людвик.
Владимир презрительно махнул рукой. Очевидно, из-за непонятливости Людвика.
— Если хочешь знать, настоящая свобода не имеет определения.
Вернулась Ольга, она несла чашку чая. Несла ее довольно неловко, и Людвик с Владимиром умолкли, следя за ее движениями; казалось, она едва ли донесет чашку до стола.
— Чай вам не предлагаю… — сказала Ольга.
— И правильно делаешь, — заметил Владимир.
Держа в одной руке бутерброд, а в другой стакан, полный вина, он привстал и, подняв обе руки, с деланным пафосом заявил:
