Железный потолок полностью

— Вот свобода социальная, — и откусил от бутерброда, — вот свобода политическая, — и выпил до дна вино. — Но можно, как говорится, и под обоими причастиями! — добавил он. — Коммунисты называют это — на сей раз я с ними вполне согласен — оппортунизмом.

Людвик протянул было руку за бутербродом, но тотчас же раздумал. Вспомнил о своем зубе. Побоялся, что он разболится снова. Ему нужно быть очень осторожным: надвигается буря. Владимир будет колоть, жалить его со всех сторон, брызжа ядом.

— Хочешь, дам тебе совет? — сказал Владимир тоном, в котором чувствовалось презрение.

Людвик молчал, он был убежден, что любой его ответ вызовет у Владимира раздражение.

— Не слушай Ванека, — продолжал Владимир, произнося с нескрываемой ненавистью это имя. — Я видел тебя с ним сегодня днем. Он дурак. Ты у него чего-то нахватался, у меня, а переварить не можешь. Ты прискорбно неоригинален.

Людвик посмотрел на Ольгу. Она сидела с безучастным видом; похоже, что она даже не слушает. И Людвик вдруг почувствовал, что с Владимиром ему не справиться. Ему следовало бы его осадить, нанести ответный удар, вцепиться, но как? Ничего не приходило в голову. А возможно, что Владимир прав и он действительно неоригинален, прискорбно неоригинален, ни рыба ни мясо, просто какая-то слякоть.

— Идиот, — добавил Владимир. — И ты говоришь о свободе!

— Пока что говоришь о ней ты, — сказал Людвик.

— Вы отвратительны, — вырвалось у Ольги, она хотела было встать.

Людвик взял ее за руку.

— Сиди, — сказал он. — Не бойся, я не позволю себя спровоцировать.

Владимир рассмеялся.

— Он думает, — заявил он, указывая на Людвика, — что его хотят спровоцировать. Провоцируют людей, от которых чего-то ждут. От тебя я уже не жду ничего. С того времени, как ты предал…

— Кого я предал? — не понял его Людвик и тут же сообразил, что продолжает держать руку Ольги и что она не пытается отнять ее.

— Предал! — повторил Владимир, обращаясь к Ольге. — Пошел за Ванеком. А кто он, этот Ванек? Бывший художник. Вот последняя картина, которую он написал, — и Владимир указал на стену над тахтой, где висел «Зал ожидания». — Вы не поняли тогда, что я вижу чуть дальше, чем Вацлавская площадь, по которой идут русские танки. Вот так и сегодня я вижу чуть дальше. А он этого снова не понимает.

— Главное, не знаю, куда ты смотришь. Пока ты мне этого не сказал. И что видишь… Ну, скажи-ка! Говори… — Людвик запнулся, потому что вдруг вспомнил Ольгин вопрос: а что будет дальше?

Он отпустил руку Ольги, опасаясь, как бы она не высвободила ее сама.

— В продажных газетчиках скоро, безусловно, не будет надобности, — со злостью сказал Владимир.

Людвик попытался рассмеяться.

— Ну, ладно, — сказал он. — Никак не пойму, какая разница между тем, что я сотрудничаю в «Гласе лиду», а ты в «Свете свободы». И, извини, я беспартийный, а ты социал-демократ.

— Кормлюсь, — цинично сказал Владимир.

— И я кормлюсь, — ответил Людвик.

— Только между нами все же есть небольшая разница. Я этим только кормлюсь. Не принимаю живого участия в этом. Мне совершенно безразлично, писать в социал-демократический еженедельник или же разгребать навоз. Первое я умею делать лучше, и возможно, что это не так утомительно. Я не люблю физической работы. Вообще не люблю никакой работы. Могу поэтому писать для любого другого журнала. Мне все равно. Я стремлюсь к чему-то совершенно иному…

— Скажи же наконец, к чему ты стремишься?

Владимир расхаживал по комнате. Бог знает, почему он был так раздражен. После вопроса Людвика он еще раз прошелся из угла в угол и остановился возле Ольги.

— Тебе скажу! Ему нет! Ему, — он наклонил голову в сторону Людвика, — никогда!

— С чего это ты так быстро опьянел? — спросил его Людвик, хотя за секунду до этого дал себе зарок не говорить больше ни слова.

Владимир, однако, даже не взглянул на него.

— Я стремлюсь к тому, — сказал он, повернувшись к Людвику спиной, — я стремлюсь к тому, чтоб реализовать свои внутренние возможности. Понимаешь?

— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — Возможно… возможно, что понимаю.

— Нет, не понимаешь! — вспыхнул Владимир. — Никто не понимает…

Он быстро прошелся по комнате и вернулся к своему креслу. Взял стакан и допил вино.

— А я не понимаю, — сказал Людвик, — и не хочу понимать!

Владимир поднял на него глаза и посмотрел почти с ненавистью.

— Идиот! — крикнул он, схватил пустую бутылку и бросил ее изо всей силы в Людвика.

Ее горлышко разбилось о край тахты, и остаток вина вытек на бежевый ковер.

— Владимир! — вскрикнула Ольга.

Она вскочила, выбежала из комнаты и через секунду вернулась с солонкой. Высыпала ее содержимое на красное пятно на ковре. Людвик не шелохнулся. Продолжал сидеть и чувствовал, как у него колотится сердце. Владимир глядел так, словно раздумывал, стоит ли на него кинуться. Потом, пьяно махнув рукой, погрузился в кресло и закрыл ладонью глаза.

Марта Прухова сидела на краешке разобранной постели, усталая, разбитая, все с тем же ощущением бессмысленности всего происходящего, с ощущением того, что жизнь проиграна. Смотрела апатично на горящую печку. Фишар стоял и вертел кран.