Ему не хотелось идти. Но он знал Марту. Она должна принять вечером свою дозу алкоголя. Да и ему тоже хочется еще выпить. Он чего-то боится, и надо прогнать этот страх. Чего, собственно, он боится? Марты? Нет, не Марты. Он слишком хорошо знал ее, чтоб не понять, чем все, в конце концов, завершится. И именно это было ужасно неинтересно.
«Но что с ней поделаешь?» — подумал он, когда вышел в холодный коридор.
Ледяной воздух привел его немного в себя.
Люция в эту минуту находится у Ольги. Та приглашает ее к себе только тогда, когда нет опасности, что она встретится там с Мартой. Сегодня утром его неодолимо потянуло к Марте. Теперь желание угасло. И в этом повинно, вероятно, громоздкое супружеское ложе. Он до мельчайших подробностей знает, как будет дальше. Он переспит с нею, и все будет до отчаяния знакомо, потом Марта начнет плакать и он должен будет утешать ее, затем Марта начнет допытываться, любит ли он ее хоть немного, и он будет ее заверять, что да, только чтобы получить возможность заснуть, только чтобы больше не было никаких разговоров на тему любви и дружбы. Он хочет покоя! Нет, он не боится Марты. Страх, или как еще назовешь это жгучее ощущение в сердце, вызван чем-то другим. Он старается заглушить в себе этот страх и снова что-то внушает себе. Откровенно говоря, они дураки, наши лидеры. Они того же поля ягоды, что и протекторатные министры. У них одно в голове — притворяться, корчить из себя дипломатов. Самовлюбленные, надутые субъекты. А это всегда плохо. Пузырь вдруг лопается — и конец красоте. Осторожно, ступенька!
Он на самом деле слегка споткнулся, когда входил в ресторан. Старший официант сидел один у стола и читал какую-то книгу.
— Извините, что тревожу. Что хорошего читаете?
Интересно, он говорит с ним, хотя ему вовсе не хочется разговаривать.
— Пожалуйста! Это Уэллс, — сказал официант и вскочил.
Фишар заказал бутылку коньяку.
— Из старых запасов хозяина, — сказал официант. — Прима!
Это был «Бризард». Завтра старик Враспир сдерет за него втридорога. Обратно Фишар шел медленно. К номеру вела крутая лестница, а ему казалось в последнее время, что у него пошаливает сердце. Он перестал пить кофе и почти не курил. Разумеется, он живет теперь намного беспокойнее, чем тогда, когда жил с Мартой. Люция после спектаклей часто засиживается с ним допоздна, ей кажется, что только тогда начинается жизнь. Просто она так привыкла. Чтобы выдержать такой режим, он должен был отказаться от многих удовольствий. Но Люция этого стоит. Честное слово, это такое прелестное созданье — свежее, как роза, капризное, как апрель, веселое, как солнце, полное жизни, как морской прибой.
Марта между тем расстелила на кровати пуховики. Сняла перед большим зеркалом ожерелье и положила его на ночной столик. «А ведь он будет при этом думать о ней, об этой девке! Честное слово, так хочется мне отомстить ему». Она не станет раздеваться. Иногда он предпочитает, чтобы она была в одежде, — это его, видно, возбуждает. В последнее время только так и бывало — всегда второпях и при самых неподходящих обстоятельствах. Он уже пресыщен ею, а она уже не в состоянии придумать ничего нового.
Она услышала, что он вернулся. Придвинула маленький столик к печке и приставила к нему два кресла.
— Вот идиот! Забыл про рюмки, — сказал он, появившись в дверях.
Она махнула рукой. Протянула ему свою баночку от горчицы, и он налил в нее немного коньяку.
— «Бризард»! — сказала она удивленно и признательно. — Где ты достал?
— Из старых запасов. Вот пройдоха!
Он сел в кресло у столика.
— Я уже не раз хотела у тебя спросить. Ты о Смите ничего не знаешь? — сказала она неожиданно.
— Нет, ничего, — ответил он удивленно. — С чего это вдруг ты о нем вспомнила?
— Не знаю, — произнесла она задумчиво. — Мне припомнился тот вечер…
— Что?
— Тот вечер, в канун революции. Когда молодой Бездек предсказывал нам, что мы обречены на гибель.
— Но ведь мы-то не погибли, — сказал Фишар, но прозвучало это отнюдь не убедительно. — Разве что к утру можем замерзнуть тут…
— Возможно, что он ошибся только на какой-то год. Иной раз посмотришь вокруг, и действительно кажется, что Владимир прав. Все обречено. Все опустошается, приходит в упадок, дряхлеет. И мы неумолимо стареем, Альфред.
«Невероятная мудрость», — подумал он. Ему всегда было неприятно ее хныканье. А сейчас ее стоны раздражали особенно. Надо было перевести разговор на другое. Он посмотрел на нее: у Марты была оголена шея — она сняла жемчуг, расстегнула две верхние пуговки платья; он видел ее грудь, стянутую розовым лифчиком.
