— Почему же не понимаю, я не олух, — сказал Бенедикт, сам не понимая, почему вдруг разозлился, и чем дальше, все больше ненавидел Фишара. — Только каждый знает, как сегодня обстоят дела. Здесь подмаслите, там подмажете — и документик в кармане. Только бумажка — это еще не завод. Бумажкой можно хорошенько только одно место подтереть… Пусть дамочка не обижается…
Все рассмеялись. Фишар под конец приятельски хлопнул Бенедикта по спине.
— Теперь уж я не понимаю, — сказал он. — Ты думаешь, что будут затруднения при передаче предприятия, да?
Бенедикт кивнул.
— Обязательно будут!
Фишар сверкнул зубами — трудно понять, хотел ли он засмеяться или чихнуть.
— Вы должны понять, что выполнение решения суда обеспечивается государственной властью!
Бенедикт молчал, потому что не очень-то хорошо разбирался в этом. И вдруг все замолчали, словно язык проглотили. Подошел официант, оглядел стол и спросил, не угодно ли будет еще что-нибудь заказать. Бенедикт кивнул официанту и протянул ему пустую кружку.
— Я бы не советовал недооценивать того, что сказал Бенедикт, — проговорил наконец Шейбал.
— Упаси боже! — воскликнул доктор. — Я отнюдь не склонен что-либо недооценивать. Я очень благодарен ему за любую информацию. Речь идет именно о том, чтоб все обошлось без шероховатостей, без лишнего шума и тем более без насилия.
— Какое там насилие, — об этом не может быть и речи, — пробормотал Бенедикт.
Он, безусловно, даже представить себе этого не мог. Завтра, видимо, эта дамочка с доктором заявятся на завод и скажут: «Так вот, с сегодняшнего дня все это снова наше. В общем, работай, не тужи, хозяину служи! Жмите изо всех сил, голубчики, и не суйте ни во что свой нос!»
— Думаю, что в случае, — услышал вдруг Бенедикт голос Фишара, — если коммунисты захотят воспрепятствовать госпоже Пруховой в законном возвращении ее собственности, тогда, конечно, было бы необходимо вмешательство.
— Ах, так! — понял наконец Бенедикт. — Значит, вы решили идти против нас?
— Я говорю о
Ах, дьявол! Он представляет себе все это тоже слишком уж просто. Думает, что против решения суда будут одни лишь коммунисты. Только Бенедикт не хотел бы видеть, что начнут вытворять заводские бабы, когда эта дамочка окажется среди них. Коммунисты, некоммунисты — все поймут сразу, что это за фря в шубке, которая в жизни ни к какой работе не притрагивалась. Так вот они какие, капиталисты! Но рабочий человек их уже не боится, даже если с ними еще не до конца справился. Ведь они ловкие, как обезьяны. А Бенедикт, думают эти господа, вполне подходящая личность, чтоб из него выудить побольше. Поэтому дамочка смотрит на него так, словно его нет, словно перед ней прозрачное стекло, она его немного остерегается, но и немного заискивает перед ним. Ведь господа для того и существуют на свете, чтобы все им служили, и Шейбал тоже. Если же он перестанет прислуживать — скатертью дорожка, на его место десяток других найдется, а если не десяток, то по крайней мере Годура. Они считают, что так оно и должно быть, они привыкли все мерять деньгами, наверняка никогда не знали, что такое пустой карман; возможно, если бы у Бенедикта денег было вдоволь, если бы он не изведал голода и холода, возможно, что и он тоже был бы таким. Они просто не умеют иначе. Только теперь им придется туго, теперешние времена никого не балуют. Против течения не дадут плыть, либо научишься думать по-нашему, либо тебе аминь. Речь идет уже не только о коммунистах, вот ему, Бенедикту, коммунисты тоже не по нутру. Вечно слышишь попреки от них. От Махарта, Целестина, Паздеры и даже от этой Маржки Рознеровой: «Да ты вспомни про отца своего, эх ты, рыжий! Что ж ты защищаешь миллионеров, эх ты, шляпа!»
— Надо укрепить правопорядок, который разрушили коммунисты, — услышал он голос доктора. — И продолжают разрушать. В случае чего призовем для защиты закона полицию…
— А где наберешь ты столько полицейских? — вырвалось вдруг у Бенедикта. — Ведь у заводских-то есть оружие…
Фишар взглянул на Шейбала, словно спрашивая, верно ли это.
— Да, да, — подтвердил Шейбал. — Думаю, что это так!
И чего эта баба так на него уставилась? Бенедикт чувствовал взгляд Пруховой и не отваживался отвести глаза от своей кружки.
— Господин, — сказал доктор, и его голос звучал теперь совсем иначе, чем прежде, — резко и в то же время чуть хрипло. — Господин… — он не мог вспомнить его фамилии.
— Бенедикт, — подсказал ему управляющий.
— Господин Бенедикт, вы забываете одну вещь, забываете, что завтра, вероятно, ситуация существенно изменится. Кардинально изменится.
Вдруг уже не «брат», а «
Несомненно, что уже завтра произойдет замена заводской охраны. Куда денутся коммунисты со своей заводской милицией. Доктор засмеялся так, словно Бенедикт и Шейбал были олухи, которые ничего не знали, ничего не ведали.
