Похоже было на допрос. Вытягиваешь из него слова, как волос из матраца, — подумала Марта. Теперь уже ничто не вызывает сомнений. Инстинкт никогда не обманывал ее. Знала: еще сегодня что-то произойдет. Теперь только поняла, что весь день предчувствовала это. Недаром она не поддавалась утешениям Альфреда. Такие события носятся в воздухе. Их чувствуешь так же, как ревматик чувствует перемену погоды. Почему это, например, она вспомнила именно сегодня о Смите и о вечере в канун революции? И вспомнила об этом дважды. Она бы даже не удивилась, если бы сейчас отворилась дверь и он вошел сюда.
— А что коммунисты… об их обращении ничего не говорилось?
— Сообщили, что они призывают народ быть в полной готовности.
— Народ, — с явным облегчением произнес Фишар. — Что им остается еще, кроме как
Он раздраженно расхаживал по комнате от окна к креслу, где сидел Враспир, от Враспира к окну.
— Я так и думал, что вы лучше меня разберетесь во всем, — сказал старик Враспир. — Ведь я в таких вещах ничего не смыслю. Я только боюсь.
Фишар рассмеялся.
«Волков бояться — в лес не ходить, определенно скажет он сейчас», — подумала Марта.
— Волков бояться — в лес не ходить, дорогой господин Враспир, — бодро заявил Фишар.
В компании, принимавшей остроты погрубее, он обычно в таких случаях произносил со смаком: «Кто боится — тот мочится у себя в сенях». Сейчас ему, вероятно, показалось не вполне уместным такое сравнение и он употребил более спокойный вариант. Но когда Враспир говорит, что он боится, Марта его удивительно хорошо понимает. Она тоже боится. Вдруг стала чего-то ужасно бояться. Один только Фишар почему-то не боится. Он полон бодрости. Но Марта уже давно не верит в его бодрость, не верит его воинственным выкрикам.
— Они получат то, чего хотели. Да, господин Враспир, нельзя безнаказанно насиловать человеческую натуру. А что делают коммунисты? Насилуют человеческую натуру!
— Да, да, именно так! Верно! — кивал головой Враспир. — Я же говорил, вы сами разберетесь. Наш Яроуш тоже говорил, что у коммунистов ничего путного не получится.
— Они насилуют естественное стремление человека к авантюризму. А что такое авантюризм? Предпринимательство. Любое предпринимательство и есть авантюризм. Они это все, конечно, сводят к капиталистическому стяжательству, к эксплуатации. Ну, понятно, авантюризм не признает ни сентиментальностей, ни авторитетов. И они тоже ничего этого не признают в своем авантюризме. А разве коммунизм это нечто иное, чем авантюризм? Опасный авантюризм.
— Ну да! Ну да! — кивал Враспир. — Конечно, авантюризм.
— Создали фантомы: народ, нация, классы! Ничего этого в действительности не существует!
Фишар ходил взад и вперед по комнате и, нарушая привычку последнего времени, курил сигарету за сигаретой и пил коньяк.
Марта хотела бы ему поверить, да не могла. Без конца говорят: «Народ»! Пусть его называют как угодно, но он есть. Народ — это тот мужлан из заводского совета, у которого под ногтями грязь, такие отвратительные ногти, каких она, вероятно, еще никогда не видела; это ничтожество Рознерова, даже если у нее есть приличный халат; это Янеба, который пролез к ним в дом; возможно, что это и Шейбал, надевший хороший костюм. Это совсем другой мир. Не известно, конечно, сколь он велик, но она опасается, что он все же огромен, колоссален, что он разливается, как море грязи, и подступает к порогу ее дома, подмывает его стены, разрушает фундамент, покрывает его плесенью.
— Ну да! Ну да! — кивает старик. — Яроуш говорил, вешать, мол, будут.
Он встал, заковылял к двери. Прежде чем уйти, обернулся и повторил:
— Я говорил, что вы разберетесь.
Они снова остались одни. Фишар, задумавшись, стоял у окна, Марта, совершенно убитая, сидела в кресле. Может, ей лечь навзничь. Это единственное, что ей осталось и что она способна сделать.
Он подошел к ней, погладил по лицу; это было ей неприятно, она слышала, как он сказал:
— Прости, дорогая.
Она встала и разделась. Надела фиолетовую пижаму, и, когда ложилась, у нее возникло ощущение, что она ложится в гроб.
— Я должна идти домой, — прошептала Мария, но глаз не открыла.
