Возможно, что с первых дней своей жизни носил он в себе ее образ. Возможно, что каждый человек носит в себе образ какой-то большой любви, несбыточную мечту. Глупость. Ведь это Мария. Просто Мария Рознерова. Никакая не мечта и никакой не образ. Обыкновенная женщина из плоти и крови, которой хочется любить. И Ондржей — обыкновенный мужчина из плоти и крови, который нуждался в ее любви. И любил, понимаешь? С Тонкой крутил любовь, сделал ей ребенка, спал с ней, потому что не мог спать с тобой.
— Все тебе расскажу, — шепчет он в счастливой истоме.
— Все мне расскажешь, — повторяет она. — Теперь мне надо идти, Ондржей. Ради Терезки. Погаси, пожалуйста, свет, погаси. Я хочу одеться.
— У меня не хватит смелости сказать Терезке… — слышится в темноте ее голос. — Надо решить, как быть с нею!
Он рассмеялся. Ее слова вдруг рассмешили его. Все в жизни приходится решать, подумал он. И вопрос о человеческом счастье и несчастье. Все можно решить, он уверен. Только этот вопрос — нельзя. Счастье и несчастье можно только переживать.
Мария включила свет; застегнула белую блузку и, связывая сзади волосы в узел, смотрела на Ондржея и улыбалась — теперь она улыбалась совсем иначе, чем тогда, когда вошла сюда. Улыбалась уверенно, улыбалась ему, Ондржею, человеку, который теперь принадлежал ей. Он ее, уже ничто не разделяет их. Он ее муж, а она его жена, и они все друг о друге знают. Не знаешь, Мария, в том-то и дело, что не знаешь. Ничего обо мне не знаешь…
Он прошелся по комнате. К двери, а от двери к столу. Там остановился, повернувшись к Марии спиной. Решил сказать ей все… Что же он ей скажет? Что должен был хоть на миг испытать счастье. Имел на это право. Что желал хоть один раз в жизни познать, как бывает, когда человек достигает того, что казалось ему недостижимым. Познать это сладостное головокружение. Если бы он был осужден на смерть — а он вполне мог быть осужден на смерть…
Вдруг он почувствовал, что она рядом. Обхватила его руками, прижалась к нему грудью, ее голова на его плече.
— Тебе пришло письмо! — сказала она весело.
— Какое письмо? — спросил он недоуменно.
Она взяла со стола нераспечатанный конверт с его именем и протянула ему.
— Честное слово, не знаю! — сказал Ондржей удивленно. — Это, верно, мама положила его сюда.
Оглядел конверт с объемистым, видно длинным, письмом, о котором ничего не знал. Разорвал конверт. В нем оказалось несколько четвертушек бумаги, густо исписанных крупным тяжелым почерком.
«Ондржей Махарт!» — взывало обращение. Он торопливо перелистал странички. «Твой Густав Оссендорф» — увидел он последние строки письма.
— Оссендорф! — сказал он взволнованно. — Это странно. Сегодня я о нем все время думал.
— Кто это? — спросила Мария.
— Он сидел со мной в концлагере! — сказал Ондржей. Сейчас он не мог читать. — Прочту его потом, — сказал он с улыбкой.
Ему хотелось что-то говорить Марии. Но того, что он собирался рассказать ей, он не расскажет. По крайней мере сейчас не расскажет. У него вдруг не хватило решимости. Он вложил письмо в конверт и сунул его в карман пиджака.
— А что, собственно, происходит с Терезкой? — обернулся он к Марии и взял ее за руки.
— Она тебя любит, Ондржей, — сказала Мария, улыбаясь. — Что будем с ней делать?
Ондржей засмеялся.
— Это не так уж страшно. И вообще глупости… Найдем ей кого-нибудь другого… — пошутил он.
— Но пока она не должна об этом знать. Лучше тебе не заходить к нам некоторое время. Найди какую-нибудь отговорку.
Он помог ей надеть пальто и подошел к шкафу взять свое.
— Слышишь? — сказала Мария.
За окном раздался свист, потом еще.
— Махарт! — позвал кто-то.
Мария вопросительно взглянула на Ондржея. Он пожал плечами и вернулся к столу. Отвернул угол занавески и приоткрыл окно. Струя морозного воздуха ворвалась в комнату.
— Кто это?
— Я! Бенедикт. Мне надо с тобой поговорить. Черт, да посвети же, не то я расшибусь на вашем проклятом дворе.
— Чего тебе надо? — холодно спросил Ондржей.
— Есть дело. Прежде всего посвети и выходи!
Ондржей закрыл окно и снова завесил его.
— Бенедикт! — сказал он удивленно.
— Завтра будет знать весь завод…
— Ну и что… — махнул он рукой; собственно, хотел махнуть, но беспечного жеста у него так и не получилось. — Ну и что?
«Он мой!» — вспомнил Ондржей свои слова, сказанные Тонке.
На полочке стоял будильник.
— О, уже половина двенадцатого! — сказала Мария.
— Погоди, я сперва с ним поговорю, — сказал Ондржей и вышел из комнаты.
Мария быстро набросила на постель рыжее одеяло и, не снимая пальто, села на стул. Смотрела на печку. Сквозь слюду просвечивало пламя.
