«Вот и все!» — подумала она. Эти слова возникли как-то сами собой, она даже не уловила их смысла, ни того, почему она их едва не произнесла. Почему же это так? Наконец она получила то, чего хотела, по чему тосковала, о чем страстно мечтала. А ведь страстно мечтать можно о чем-то прекрасном. Но нельзя ведь стремиться к одному и тому же вечно. Долгая тоска убивает и утомляет. Истоскуешься, настрадаешься. Марии эти два слова, которые неизвестно почему пришли ей на ум, понравились. Она несколько раз повторила их шепотом. Истоскуешься настрадаешься. А потом ей стало смешно. И она еще продолжала улыбаться, когда в комнату вошли Ондржей с Бенедиктом.
Вдруг комната заполнилась. Пришел Кайда со своей унылой женой, которую звали Лина, шут Ержабек сопровождал Люцию Маредову. Владимир сделал вид, будто спит. Он сидел в кресле, прикрыв рукой глаза, однако воспринимал все необычайно остро. Ему казалось, что он может отгадать судьбу каждого из них, прочитать их сокровенные мысли, распознать, когда и кто притворяется и разыгрывает комедию. Правда, притворяются и разыгрывают комедию все и постоянно.
Владимиру уже было знакомо такое состояние. Раздражительность, повышенная чувствительность, сочетающаяся со своеобразным ясновидением или по крайней мере с проницательностью. Он как туго натянутая струна: еще немного — и она порвется. Это, наверное, оттого, что он пьет. Знакомый врач сказал ему: обычная история, необходимо бросить пить и какое-то время вести упорядоченную жизнь. Сегодня он пьет с самого обеда. Он уже не способен встать на ноги, поздороваться, подать руку. И, кроме того, сама мысль, что он должен улыбаться, пожимать руки этим идиотам, противна ему. Он беспричинно вспыхивает, совершенно не может владеть собой. Швырнул только что в Янебу бутылкой. Он даже не знает, почему так поступил, почему поссорился с ним и почему его всегда раздражает этот вздыхающий лопух, как его иногда называет Марта. Но, разумеется, Владимира раздражает все. И он сам себя раздражает. И самому себе в таком вот состоянии приходится говорить беззастенчивую правду, на которую он не отважится при других обстоятельствах. Он опускается на дно. Он разлагается. Возможно, что когда-то он чем-то был, что-то значил или мог значить, но теперь ему уже только приходится притворяться, что он кто-то, что кое-что значит либо может значить. «Хорошенько запомните имя Владимира Бездека!» — писал о его последней книжке стихов профессор Пахнер. А Пахнер это не кто-нибудь, это один из тех людей, которые даже сейчас не потеряли голову. Только это было в конце войны, а с той поры с Владимиром происходит что-то такое, чего он сам никак не может понять. В нем погас огонь, вернее, он сам загасил его алкоголем. Выжат, как лимон, весь высох, истлел. Остальные, может быть, тоже заражены тленом, только они сумели вовремя спастись. Раньше они почтительно прислушивались к пророчествам Владимира, теперь перестали подавать ему руку. Он ничего не видит, не знает, он уже «бывший», он не понял эпохи, остался в стороне, его раздавило в лепешку. Много раз стоял он перед искушением капитулировать. Это вполне возможно. Вступишь в партию или напишешь статью о том, что все понял, что у тебя открылись глаза, рабочий класс, ура, слава, новая жизнь, вовеки веков, а в сущности, испокон веку прекрасная молодежь и смелые перспективы будущего. Напишешь это, а думать можешь что угодно. Если же он до сих пор не сделал этого, то только потому, что у него еще есть время. Это можно сделать всегда, хотя в последние дни, как ему кажется, уже припекает. Станет снова, как прежде, поэтом,
Проповедуют, морализируют, напоминают, решают, выдвигают программы, рисуют мир будущего, бесклассовое общество, с жаром толкуют о завтрашнем дне, о светлом будущем человечества и о новом человеке. Возможно, этому научится и он, Владимир, когда решится на капитуляцию.
Владимир давно уже не может ничем зажечь себя, не может никого полюбить. А хотел бы, безумно хотел бы полюбить! Он лишен чувства! Не способен на чувство. Да и существует ли оно вообще? А может, существует сочувствие? Настоящее участие к другому? Сила жертвенности во имя идеи? Есть ли на свете такая идея, ради которой стоило бы жертвовать собой? Нет, он выразил свою мысль не так. Когда-то он был способен на сильные чувства! Способен был ненавидеть! Завидовать! Возможно, что он был способен и убить, и поджечь, опрокинуть все, что еще твердо стоит, что существует, что еще имеет силу притворяться, что-то изображать, выдавать себя за нечто…
