— Я постелю тебе на диване.
Он достал одеяло, простыни и подушку, лежавшие на дне шкафа. Потом тщательно запер шкаф, а ключ спрятал в карман. Приготовил Бенедикту постель.
— Раздевайся и ложись! — сказал он ему.
Бенедикт больше не возражал. Все, что он снял с себя, Ондржей развесил возле печки.
Как только Бенедикт лег и закутался в одеяло до самого подбородка, ему снова захотелось плакать. Он стыдился того, что растрогался, стыдился своей слабости. Он поставил термометр и проглотил порошок, который ему дал Ондржей. Тридцать девять и восемь.
Когда немного времени спустя Ондржей лег на свою железную кровать, ему казалось, что он чувствует аромат волос Марии. Нежность и жалость подступили к горлу. Он протянул руку к выключателю и погасил свет. Ему хотелось остаться сейчас одному со своими мыслями.
— Когда я был мальчишкой, — услышал он вдруг голос Бенедикта, — мы жили в лачуге. Да ведь ты знаешь. Потом стали поговаривать, что там будут что-то строить и мы оттуда должны съехать. Только куда? Отец все откладывал и откладывал, пока не потребовали официально. У нас была коза. Беленькая такая, с серыми пятнами. Отец сколотил ей из ящиков и старых досок хлевушку, чтобы она не мокла под дождем. Зимой мы брали ее к себе в дом. Однажды пришел полицейский вахмистр Червоны с какими-то людьми и выкинул наши пожитки на улицу. А козу забрали — мол, в возмещение издержек. Сам вахмистр тащил ее из сарайчика, коза упиралась, парни ее подталкивали, коза мекала, мама голосила, ругалась и призывала на помощь господа бога.
«Не призывай бога, — сказал отец. — Никакого бога нет. Если бы он был, он бы не взирал спокойно на несправедливость, словно эта бессловесная коза». Я стоял тогда возле отца, и он меня вдруг погладил по голове. В первый и в последний раз в жизни приласкал он меня. Потом уж меня никто никогда не ласкал.
Бенедикт закашлялся.
— Спи, Йозеф! — сказал Ондржей и вспомнил про письмо Оссендорфа, которое лежало у него в кармане пиджака.
Утром Людвик проснулся с чувством отвращения и гадливости к себе и к людям. Так бывает, когда здорово напьешься. Он лежал с открытыми глазами, и в голове его рождались планы, один заманчивее другого. В который уж раз! Мысли его пришли в порядок, он вспомнил все, что произошло накануне: Ванек, Геврле, Янечек, Владимир, Ольга, Люция Маредова. Когда Людвик в третьем часу ночи возвращался к себе, около дома, где он жил, его остановил человек, такой же пьяный, как он сам, и заплетающимся языком спросил:
— Ты за буржуазию или за пролетариат? Про-лета-риат, — повторил он по складам, стараясь выговорить это слово.
— Да здравствует пролетариат! — ответил Людвик.
— То-то же. А то я набил бы тебе морду, — ответил прохожий и, довольный, отошел, что-то напевая.
Теперь Людвику эта встреча с пьяным кажется даже символической, имеющей какой-то глубокий смысл. А что, если в действительности все так просто? Что, если можно все глубокомысленные размышления о демократии, свободе, социализме и путях к нему свести к этому простому вопросу? И когда ты ответишь на него, разве не станет для тебя все ясно?
Он поднялся с постели, исполненный желания и решимости избавиться от того отвратительного осадка, который он ощущал не только во рту, но и в душе. Он долго мылся, обдавая тело поочередно потоками теплой и холодной воды, чтобы пробудиться к новой жизни, которую решил начать с сегодняшнего дня. В то же время он сознавал, что принимает подобное решение уже не впервые. Начать новую жизнь он решал каждый раз после ночи, проведенной в бессмысленных кутежах и еще более бессмысленных, никчемных разговорах. Но в это утро собственная решимость казалась Людвику серьезнее, чем когда-либо.
Он обещал себе прежде всего регулярно работать над начатой два года назад рукописью. То, что он задумал написать, не было ни новеллой, ни романом, это были скорее размышления о людях, с которыми он жил два года в Катаринаберге. Он решил писать в день не менее двух страниц и подсчитал, что таким образом сумеет закончить работу к концу апреля.
Причиной того, что Людвику его сегодняшнее решение казалось тверже, чем все предыдущие, был его ночной разговор с Люцией Маредовой. Еще тогда он почувствовал в ней того человека, который ему так нужен, а к утру смутное чувство превратилось в уверенность. Людвика поразила ее трезвость, деловитость и — он мысленно употребил слово, которое, как ему казалось, точнее всего выражало то, что он в ней почувствовал, —
