Людвик же в это время прилагал все усилия, чтобы не выйти из роли и не дать Геврле сбить себя; он почти не слушал, что тот говорит. Он смотрел на серый шкаф, где стоял запыленный бюст самого господина шеф-редактора. Его волосы развеваются на ветру, подбородок воинственно поднят, могучие брови, высокое чело. Ну прямо народный трибун!
— Нельзя уже ни плыть по течению, ни парить над водами! — взывал Геврле и удивительным образом фехтовал при этом рукой. — Мы не святые. Здесь, на этой земле, в этот час решится наша судьба!
На минуту он умолк и посмотрел на Людвика. Людвик выдержал его взгляд, и не он, а Геврле отвел глаза и уставился куда-то в потолок.
— Вы знаете эти стихи? — спросил он. Затем положил руку туда, где из верхнего кармана вылезал уголок носового платка, и начал декламировать с надлежащим пафосом:
— Не знаю.
Людвик ждал, что за этим последует.
— Это Гельнер, друг мой, поэт нашей юности. Анархист! Кажется, что это написано сегодня. Послушайте только!
И он повторил, многозначительно выделяя каждое слово:
— Я полагаю, он не имел в виду национально-социалистическую партию? — сказал Людвик и рассмеялся.
И Геврле засмеялся, снисходительно, надменно.
— Вы знаете меня и видите, что я выше мелочных споров, но положение в газете должно быть в ближайшее время прояснено. Возможно, что я понадоблюсь в другом месте, и, обдумав все, я решил принять меры!
Он помолчал и прошелся по комнате, как бы набираясь решимости и снова что-то обдумывая.
«Сейчас он меня выставит, — подумал Людвик. — Он ищет только способ, как бы поэлегантнее поднести мне это».
— Я решил назначить вас своим заместителем, чтобы позднее, если вы оправдаете надежды, вы взяли на себя руководство газетой…
В ту минуту Людвик был убежден, что Геврле шутит, что это месть за его дерзость. Он смутился, не зная что ответить, и в то же время сознавал, что попадет в смешное положение, если не ответит тотчас же.
Он встал, с грохотом отодвинул стул, на котором сидел, и шагнул к письменному столу Геврле.
— Вы хотите, чтобы я ушел сейчас или чтобы предупредил о своем уходе.
— Что это должно означать? — воскликнул Геврле. — Я не понимаю. Я вам предлагаю…
— Насколько мне известно, вы хотели меня уволить, — перебил его Людвик.
— Откуда вам это известно?
— Не имеет значения. Вы же подозреваете, что я — неорганизованный коммунист.
— Но это бестактность со стороны Фишара, — с возмущением всплеснул руками Геврле.
Людвик пожал плечами.
— Садитесь, дружище, — и Геврле указал рукой на кресло, в которое Людвик, не без колебания, сел снова. — Поговорим разумно. Мы оба понимаем, о чем идет речь.
— Я не понимаю, — сухо заметил Людвик.
Геврле с удивлением поднял глаза и испытующе посмотрел на него. Он не привык к подобному поведению Людвика. Чтобы поскорее отделаться от шефа, Людвик обычно соглашался со всем, что тот предлагал, и Геврле казалось, что он безоговорочно признает его авторитет. Во время их прежних бесед речь никогда не шла о принципиальных вопросах, и Геврле явно хотелось выяснить причину внезапной перемены в поведении Людвика. Ответ был прост: причиной этой перемены было вчерашнее выступление Геврле против Янечека.
— Вы не согласны с моим вчерашним распоряжением?
— Само собой разумеется. Ни один порядочный человек не может с ним согласиться, — сказал Людвик, сам удивленный своим внезапным спокойствием. — Я надеюсь, что это было все же временной мерой…
— В конце концов, — заметил Геврле и развел руками, — я лично ничего не буду иметь против него, когда восстановится нормальное положение, когда будет одержана победа…
— А я думаю, — вставил Людвик, повысив голос, чтобы остановить поток его красноречия, — что это уж не будет зависеть от вас!
Геврле вскочил с кресла, быстро прошелся по комнате и, воздев руки, воскликнул сквозь смех:
— О легкомыслие! Твое имя — молодость! Вы, по-видимому, еще не знаете, как далеко зашло дело. Девять министров сегодня выйдут из правительства.
Людвик тоже встал.
— Ну и что же! — сказал он. — Войдут другие, которые больше подойдут коммунистам.
— Вы действительно так думаете? — воскликнул пораженный Геврле. — Или даже хотите этого?
— Дело не в моих желаниях и не в ваших. Дело не в том, что вы думаете или чего вы желаете. Вы-то, правда, ни о чем не думаете и сами не знаете, чего хотите…
Геврле уже сидел в своем кресле, он тяжело дышал и вытирал лоб белым носовым платком, который вытащил из кармана. Потом придвинул кресло к письменному столу и расположился поудобнее, как будто собирался приступить к своим официальным обязанностям.
Людвик посмотрел в окно. Большие хлопья снега падали на двор типографии. «Куда бы пойти пообедать? — подумал он. — Может, пригласить Краммера?»
