Он владел оставшимися еще от матери ценнейшими вещами. Но, к счастью, подготовка эта оказалась излишней. Позже много раз заходила речь о том, что делать, если коммунистам удастся захватить власть, установить диктатуру. Что предпринять в таком случае? Многие, пожалуй, большинство из тех, кто его окружал и кто так или иначе был замешан в политике, допускали возможность эмиграции. Фишар всегда отвергал такой вариант, и не потому, что у него были какие-то иллюзии насчет возможности жить при господстве коммунистов. Нет, Фишар просто не мог себе представить, чтобы он в его-то годы пустился на авантюры, оставил свою квартиру, отказался от всего, что тут было накоплено чуть ли не за целое столетие его дедом, потом его родителями. Он слишком сросся со всем этим, он чувствовал себя обязанным охранять и приумножать свое имущество. Ему казалось, что в любом другом месте он попадет в вакуум, потеряет твердую почву под ногами, уподобится вырванному с корнем растению. У него было много знакомых среди русских эмигрантов, и он видел, как они постепенно разлагались, утрачивали смысл жизни. Он не боится чужбины, он много путешествовал, знает языки, даст бог, он и там как-нибудь перебьется. Но он не решается даже думать об этом из какого-то суеверия. Ведь если воин допускает возможность поражения хоть на один процент, он уже побежден. И потом еще Люция. Она слишком большая реалистка, чтобы уехать с ним. Он знает, что она его высмеет за такое предложение. Бежать ему пришлось бы с Мартой. Она не способна о себе позаботиться, на чужбине она просто погибла бы. Да к тому же его сводит с ума одна только мысль о том, что он окажется связанным с Мартой до конца своих дней.
— Я не требую, разумеется, от вас, чтобы вы приняли решение тотчас же, — услышал Фишар голос Годуры. — Вероятно, вам кажется, что дела обстоят еще не так плохо. Ну пусть, это зависит в конце концов от точки зрения. Пройдет время, и мы все поумнеем, в этом случае вас навестит — ну, скажем, пятнадцатого марта — один человек. Он представится вам как инженер Гуммель. Я советую не упускать столь удобный случай.
— Посмотрим, — пробормотал Фишар. — Я подумаю об этом. Как, вы сказали, его зовут?
Он вытащил записную книжку и карандаш.
— Инженер Гуммель. Но лучше бы вам просто запомнить это имя. Не удивляйтесь моей осторожности, у меня за плечами их тюрьма, доктор.
— А вы уже решили? — спросил Фишар Годуру.
— Решил, и бесповоротно, и даже не из страха. Я уже отбыл то, что вас, возможно, еще ждет. И я в конце концов могу им тоже кое-что предложить. Но за границей смогу жить более приятно, у меня есть вещи, которые легко обратить в деньги.
— Изобретения?
— И это тоже.
— Просите заграничный паспорт. Думаю, я мог бы нажать. У меня есть кое-кто в министерстве иностранных дел, — сказал Фишар, роясь в памяти.
Годура рассмеялся.
— Не сердитесь, доктор. Но у вас довольно наивные представления. Паспорт! Какой там паспорт! Я ведь был репрессирован. Мне просто надо перейти границу. Да и вам в случае переворота тоже. Первое, что они сделают, — закроют границу.
— Вы пессимист, — усмехнулся Фишар.
— У меня есть на то причины. Я еще хотел спросить вас, вернее, госпожу Прухову… Но раз ее нет, может быть, вы мне скажете?..
— Пожалуйста.
— Я помню, что когда-то Пруха построил виллу. Где-то у границы. Как это место называется, доктор?
— Швигов!
— Швигов, — с облегчением повторил Годура. — Вот никак не мог вспомнить. Что там теперь?
— Да ничего, — пожал плечами Фишар. — Там немного запущено, знаете, за время оккупации. Почему вы спрашиваете?
— Скажу вам честно. Швигов мне бы подошел. Я хотел бы там кое-кого дождаться…
Фишар задумчиво кивнул, а Годура добавил:
— Этот человек и вам пригодится. Не упускайте из виду и эту возможность.
