Фишар, хотя он и сопротивлялся этому состоянию, вдруг почувствовал, как им овладевает подавленность. Почему, собственно, он должен бежать? Что он сделал дурного? Никто не может его обвинить в каком-нибудь правонарушении. Остается, правда, та неприятная история военных лет, но кто об этом знает? Стахова умерла. Шмидтке за горами, за морями. Горакова ничего не сможет сделать. У Годуры, несомненно, есть причины эмигрировать. Он сидел в тюрьме, легко поддается панике, он инженер и сможет за границей легко устроиться. А что может он, Фишар, со своими знаниями уголовного права, со своим красноречием и адвокатской практикой? Нет, если ударит коммунистический мороз, он сложит свои манатки, наденет шлепанцы и перезимует здесь. А сейчас он вызовет Шейбала и узнает, как обстоят дела на заводе. Надо проглотить эту горькую пилюлю, и чем скорее, тем лучше. Потом, даст бог, если не возникнут какие-нибудь препятствия, он съездит на завод с Мартой. Лучше всего оставить там все так, как есть, обойтись без речей, ограничиться формальным актом передачи и сообщить об этом заводскому совету через управляющего. Да, лучше всего иметь пока дело только с управляющим. Позднее, когда ситуация прояснится, — судя по всему, через недельку, — надо предпринять первые шаги: ограничить влияние коммунистов, насколько возможно; очистить от них завод, и особенно заводской совет. Совершенно очевидно, если в Праге все пройдет гладко, их единодушие начнет таять, как весенний снег; погода изменится, начнутся бури, дорогие товарищи, и выяснится, что не так-то уж легко быть коммунистом! Надо будет что-нибудь придумать, чтобы дискредитировать их. Конечно, тут существуют разные взгляды. Одни считают, что надо действовать без перчаток, а другие стоят за то, чтобы вносить разлад в ряды коммунистов и постепенно ограничивать их влияние, вытеснять их шаг за шагом с последних позиций, а потом великодушно добить их.
И Фишар стоит за второй способ. Он хорошо знает, к чему ведет в политике нетерпеливость и поспешность. Если коммунисты на чем-нибудь погорят, так прежде всего на том, что они были слишком нетерпеливы и слишком спешили, хотели в одну ночь изменить сознание людей.
Годура закурил сигарету и закашлялся, кашель душил его.
Фишар со смущением заметил, что совершенно забыл о нем. Он хотел что-то сказать?.. Ах да, речь шла о Швигове… Надо бы ему ответить, что он, собственно, не имеет права решать сам, что об этом надо поговорить с Мартой.
— Я хотел обратить ваше внимание, — сказал Фишар, — что… Ну, словом, тут есть загвоздка. — Он смотрел в лицо Годуры, ставшее фиолетовым после приступа кашля. Глаза, которые тот поднял на Фишара, были мутные и, если это было бы возможно, еще более выступили из орбит. — Вам нехорошо? — спросил Фишар испуганно.
— Не обращайте внимания, — прохрипел Годура, превозмогая кашель и вытирая рот и вспотевшее лицо платком. — Так что вы хотели сказать?
— Вилла, к сожалению, обитаема.
— Это, конечно, хуже, — заметил Годура.
— Там живет садовник, по имени Рознер.
Годура кивнул. Он знает его.
— Раньше Рознер жил там с семьей. А теперь один? — спросил он.
— Один. Мар… госпожа Прухова, — быстро поправился Фишар, — надеется, что Рознер приведет в порядок сад и сделает в доме самый необходимый ремонт. Если ситуация сложится благоприятно, она хочет летом начать перестройку виллы.
— Там должен быть совершенно чистый воздух, доктор. Хотя бы на короткое время, — сказал Годура, о чем-то размышляя. — Уговорите госпожу Прухову.
— Было бы хорошо, если бы вы сами с ней об этом поговорили, — сказал Фишар. — Я, разумеется, не могу распоряжаться виллой.
— А я думаю, что это в конце концов зависит только от вас, — Годура осторожно нащупывал почву.
— Наши отношения с некоторых пор… — начал объяснять с растерянной улыбкой Фишар. Ему показалось, что Годура вдруг перестал ему верить.
— Ах, так, простите, я не хотел касаться этого вопроса, — перебил его Годура.
— Ничего ведь не случилось. Я хочу вас заверить, что я пока даже не думал уезжать за границу. Я надеюсь на лучшее. Но нужно иметь в виду и этот вариант.
Годура кивнул в знак согласия, но недоверчиво усмехнулся.
— Я, видимо, пришел слишком рано. Но, во всяком случае, доктор, не забывайте обо мне, если увидите, что жить стало невмоготу, — а вы это увидите, — или что вам грозит опасность — а она вам уже грозит. Я уеду на этой неделе в Прагу. Пока что буду жить у своей сестры, ее фамилия та же, что и моя — Годурова, вот ее адрес и номер телефона, — он подал ему заранее приготовленный листок. — Я бы с радостью помог вам, и особенно я хотел бы помочь госпоже Пруховой.
— Благодарю вас! — воскликнул Фишар и заботливо спрятал листок во внутренний карман пиджака.
Потом он протянул через стол руку, которую Годура стиснул своей холодной ладонью. Это было неприятное прикосновение.
— Как вы думаете… — начал Годура, задумчиво глядя на железный наконечник своей трости.
В эту минуту вошла Прухова.
— Господи, управляющий Годура! — с наигранным изумлением воскликнула она. Но в тоне ее чувствовалась настороженность. — Как поживаете?
