— Не кажется ли вам, доктор, что все это весьма напоминает бегство? Пока из Кржижанова. Не забудьте, что я вам говорил. Инженер Гуммель. Разрешите откланяться. — Годура поклонился и ушел со странной улыбкой на губах.
— Благодарю вас, инженер, — крикнул ему вслед Фишар.
Терезка обычно возвращалась с работы позже, чем Мария: текстильная фабрика была за городом. А сегодня Мария хотела бы, чтобы она вовсе не возвращалась; она боится остаться с подругой вдвоем, боится той свободной минутки, когда ей придется прятать свои мысли от бесхитростной Терезки. Вчера, когда она вернулась от Ондржея, Терезка уже спала, утром они успели обменяться только несколькими словами. Мария солгала Терезке. Солгала ей первый раз в жизни.
— Когда ты пришла? — спросила Терезка. — Я спала как убитая.
— Поздно, — ответила она как можно короче.
— Ты говорила с Ондржеем?
Мария замотала головой и вдруг засуетилась. И вот так же или как-нибудь иначе ей придется лгать и сегодня и завтра. Нет, она не сумеет долго притворяться, и Терезка догадается.
«Не жди меня, Терезка. Я, вероятно, приду поздно», — будет говорить она теперь. Ей надо бы научиться говорить это как можно правдоподобнее и легкомысленнее. Но Терезка этим не удовлетворится. Будет выпытывать, куда она идет. «На собрание. Ведь знаешь, девочка, теперь происходят такие важные события». Как долго можно будет отговариваться таким образом? Что скажет она завтра, послезавтра, нет, послезавтра уже не придется говорить ничего. Ондржей уедет в Прагу, так решили сегодня. Он поедет на съезд заводских советов. И вернется в воскресенье, а может быть, даже в понедельник. А тогда уже не останется ничего иного — придется сказать Терезке. Конечно, для Ондржея все это просто. Мужчинам вообще все дается легче, чем женщинам. Мужчина думает прежде всего о себе, а женщина думает только о нем, только о своем любимом. Так мама говорила. А потом у мужчин всегда, помимо женщины, есть в жизни еще что-то. Они, как говорится, жгут свечку с обоих концов. У них — приятели, выпивка или же политика. У Ондржея — политика. И это еще хорошо, а то есть и такие, которым одной женщины недостаточно. Сегодня они едва перебросились друг с другом двумя-тремя словами. С утра он был у Шейбала. Шейбал хотел утаить, что вчера вечером встретился с Пруховой и Фишаром в ресторане у Враспира. Но Ондржей уже все знал от Бенедикта, который взялся наконец за ум. Об этом рассказал ей Паздера.
«Запретить вам встречаться с ними мы, конечно, не можем. Но и верить вам теперь трудно, раз вы способны на такие штуки за нашей спиной. Хотели их провести сюда через черный ход, а?» Шейбал клялся, призывал в свидетели Бенедикта. Но Бенедикт лежит с высокой температурой в комнате у Ондржея.
«Я не мог отпустить парня в таком состоянии, да еще в его конуру, — сказал Ондржей Марии, когда они столкнулись в коридоре около заводоуправления. — Наши послали за доктором. — Потом подержал ее немного за руку и, настороженно оглядываясь, не идет ли кто по коридору, шепнул! — Я зайду потом к тебе и тогда договоримся».
И не пришел. Потом все бросили работу. Был митинг. Говорил Ондржей, говорил Голечек, говорил Паздера. Потом Ондржей с Голечеком отправились в районный комитет, и она его больше не видела. В одиннадцать стало известно, что Прухова и Фишар покинули Кржижанов. Даже странно, но со вчерашнего вечера Мария не способна думать ни о чем, кроме Ондржея. Все, что происходит на фабрике, ей безразлично, и работа ее не интересует. У нее все время такое чувство, что в ее жизни произошло что-то очень важное, и она не знает, как с этим быть. Как будто за ней захлопнулась дверца клетки, и она уже не может решить сама, что сделает, что скажет и о чем подумает. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, о чем бы ни думала — все связано с Ондржеем. У нее уже нет своей воли. Видно, она пошла в мать, и теперь ей казалось, что она понимает ее гораздо лучше.
Она вспоминает такую знакомую с детства картину: отец ложится отдыхать на их продавленный диван, а измученная мама только присядет, с облегчением сложив на коленях свои жилистые руки, как уже слышит: подай, сделай, принеси… И мама из последних сил подавала, делала, приносила.
Мария умылась, переоделась и подогрела чечевичный суп, который вчера сварила Терезка. Она вытерла и поставила на стол две тарелки, все делала машинально, и только с напряжением ждала, когда звякнет в замке ключ.
Терезка пришла, как всегда, без опоздания. Прибежала, хлопнула дверью, как обычно, разделась в передней и что-то кричит оттуда Марии, Мария, к счастью, не расслышала и поэтому может не отвечать. А через минуту Терезка уже сидит за столом.
— Что у вас там происходит, Мария? Ничего не скажешь человеку, я и сижу как дура.
— Да ведь ты спала. Я не хотела тебя будить, а утром, сама понимаешь, не было времени.
— Говорят, вы бастовали. А Пруха требует завод себе обратно.
— Да не Пруха, Пруха умер. Вдова его, Прухова.
— Подумай, какая жадюга! — сказала Терезка с таким изумлением, что Мария не могла не рассмеяться. Она налила Терезке супу.
