— Вы меня знаете? — спросил Краммер.
— Арношт Краммер, — сказал Людвик. — Я знаю вас по книгам, по фотографиям, однажды я был вам даже представлен. Перед войной. В Словацком винном погребке.
— Возможно, — живо согласился Краммер. — Я часто там бывал. — Потом он равнодушно отвернулся от Людвика и стал с интересом разглядывать окружающих.
Людвик умолк и немного отодвинул свой стул от стола. Ему показалось, что его присутствие мешает Краммеру, и он пожалел, что принял приглашение. В эти минуты молчания его мыслями снова завладела Ольга, и он начал корить себя за то, что дал ей уйти. Мысленно он продолжал свой спор с нею.
— Хотелось бы, чтобы вы поняли, — вдруг услышал он голос Краммера. — Я прилетел только сегодня, в четыре часа. И еще ни с кем не разговаривал. Вы первый человек, с которым я сижу за столом. И меня не очень радует, что вы знаете меня. Надеюсь по крайней мере, что вы не писатель. Только этого недоставало бы, — засмеялся он.
Людвик представился и добавил:
— Еще хуже. Я журналист, и довольно неопытный. Но я могу уйти.
— Нет! Нет! — воскликнул Краммер. — Это судьба. Вероятно, так и должно быть. Я хотел постепенно, не спеша ознакомиться с обстановкой. Видите ли, возвращение — это не такой уж приятный момент. И очень волнующий. Немного страшно, что найдешь здесь себя, прежнего, того самого человека, что бежал отсюда семь лет назад, и в то же время страшно, что не найдешь его.
— Не найдете! Я знаю, что значит возвращаться.
Краммер внимательно посмотрел на Людвика и спросил:
— Вы тоже были за границей?
— Нет, я был в концлагере… — сказал Людвик с некоторым смущением.
Краммер помолчал и через несколько секунд задумчиво произнес:
— Все изменилось. У людей, которые оставались здесь, совершенно иной жизненный опыт, чем у тех, кто был за океаном. Я боюсь, что мы не будем понимать друг друга.
Людвик весьма смутно представлял себе, о чем идет речь, но все же кивнул.
Потом Краммер заговорил с поразительной искренностью. Он испытывает чувство вины: никто из его родственников не остался в живых, и ему стыдно, что он жив, что все это время провел в относительном благополучии и полной безопасности. А между прочим, многие из тех, кто жил именно так, вернулись теперь сюда президентами, министрами, начальниками департаментов, будут теперь управлять страной и решать судьбу нации. Наверное, у них более толстая кожа. Они быстро оправились от страха. Когда эти деятели ехали сюда, у них тряслись поджилки, они боялись, что народ призовет их к ответу. Все они политические маклеры, эти вельможи из лондонской эмиграции, и никогда они не научатся ничему, кроме политических махинаций. Заниматься политикой значит для них спекулировать, урывать для себя что только можно. Это до добра не доведет, рано или поздно они сцепятся с коммунистами. Сейчас эти господа еще сравнительно смирные, они еще боятся. Но подождите годик-другой, когда они рассядутся поудобнее. А это они умеют. Свои темные махинации они отлично маскируют красивыми словами, они бесстыдны и в то же время трусливы. Это компания, где все покрывают друг друга и вместе с тем каждый стремится утопить другого. Единственное, что их объединяет, — страх перед коммунистами и ненависть к ним. Нет, не думайте, он, Краммер, не коммунист, но его отвращение к этой англо-американской клике мошенников так велико, что часто он невольно желает, чтобы коммунисты содрали с них дипломатический фрак.
Они обошли множество ночных ресторанчиков и много пили. Краммер был как будто чем-то пришиблен. Его мальчишески жизнерадостный облик не гармонировал с его скепсисом. Минуты непосредственного, беззаботного веселья перемежались у него приступами глубочайшей депрессии. Людвик сохранил в своей памяти несколько выражений, которые Краммер часто повторял:
«Мир — это черная яма, а мы сидим на дне ее. Время от времени можно оттуда любоваться звездами. И это все». «Существует два мира, а мир должен быть один. Но ни один из этих миров не для меня. Американцы мне противны, а Советов я боюсь. И поэтому лучше всего мне живется при неопределенной ситуации».
