В день поминовения усопших в Бржезине были устроены похороны Франтишека. Гроб с его телом привезли из самого Раковника. За гробом шел почетный караул партизан и членов спортивного союза «Сокол» с саблями наголо. Было очень торжественно, много людей, даже из Кржижанова и из соседних деревень. Мама в черном платье и Терезка, тоже в черном платье, шли за гробом. За ними Мария, Ондржей, Паздера, школьники с директором во главе. Никто в Бржезине не помнил таких торжественных похорон. Над могилой говорил Ондржей. Он рассказал о Франтишеке, о его мужестве, о том, как он был на волосок от расстрела, какой он был хороший товарищ, никогда не оставлял друзей в беде, как он погиб, защищая родину. Но Терезка не могла восстановить в памяти образ Франтишека, он был далеко, страшно далеко, хотя гроб с его останками находился в нескольких шагах от нее. Рядом был только Ондржей. И Ондржей всегда был с ней, она встречала его повсюду. Он был всемогущим и вездесущим. Его имя звучало для нее как заклинание, которым она прогоняла тоску одиночества и страх. Его она видела в потрескивающем пламени, которое разжигала в печке, видела его, когда наклонялась над колодцем, она видела его лицо за окном, когда ночь спускалась на землю, слышала его голос в лесу, в горах, в грохоте грома, в щебете птиц ранним утром. Он был для нее посохом, на который она опиралась, огоньком, который светил для нее далеко в горах, он был сладкой ягодой в горькие дни, которые она провела у постели умирающей матери.
Был и больше уж не будет.
Теперь она лежит здесь одна, во сто раз более одинокая, чем тогда, когда ждала его, а он был далеко. Она лежит, как будто пораженная громом, как будто ее выгнали в непогоду на улицу. Вот она, полная безнадежность. Вот она, та темная комната с закрытыми ставнями, которой ее пугали в детстве.
Она была слепа. Не видела, совсем ничего не видела, жила только тем пламенем, которое в ней разгорелось, ослепило ее это пламя. Зато теперь вдруг увидела все ясно: Мария краснеет, Мария опускает глаза. Ондржей взволнован. Взглядом ласкает Марию. Когда Терезка справляла свое восемнадцатилетие, Мария принесла торт, приготовила праздничный ужин. Она подарила ей гипюр на платье, чтобы Терезке было что надеть на танцы. Ондржей пришел с книжкой и бутылкой вина, которую они распили после ужина. Он погладил Терезку по голове, а она его поцеловала. Ондржей смутился и покраснел. Потом они подсчитали, что Ондржей почти в два раза старше Терезки, на семнадцать лет; семнадцать и восемнадцать — это тридцать пять, сосчитала Терезка. «Господи боже мой, почему же ты не женился, Ондржей!» — «Ни одна не захотела выйти за меня», — ответил Ондржей. «Даже Мария?» — вырвалось у Терезки. И вдруг стало тихо. И Терезке показалось, что она сказала глупость. Мария рассмеялась каким-то чужим смехом, а Ондржей испуганно посмотрел на Терезку. «Спроси у нее самой, — сказал он с непонятной яростью и поднял бокал. — Или лучше не спрашивай. Все равно получу от ворот поворот! Я уж дождусь тебя, если у тебя нет на примете кого-нибудь помоложе». — «Ну какое там помоложе, — сказала Терезка. — Я не хочу молодого. Никогда не знаешь, что молодой выкинет».
Ондржей попробовал засмеяться. А Мария сделала вид, что не слышит, и перевела разговор на другую тему. Ничего не произошло, а все-таки что-то произошло. Словно что-то тягостное нависло над ними и так осталось до конца вечера. Оно надвинулось на Ондржея и на Марию. А Терезка словно и понимала что-то и не понимала ничего. Но и она почему-то уже не могла веселиться.
Потом они молча играли в «Приятель, не сердись», и ей казалось, что она здесь лишняя. Сколько раз она была лишней! Всегда, когда Мария завладевала Ондржеем, когда они говорили о заводе, о людях на заводе, когда Ондржей говорил: «Это
Может быть, тогда, когда она переехала к Марии, когда она начала новую жизнь и только-только стала кое в чем разбираться, может быть, тогда все это не было бы для нее так мучительно. Может быть, она бы покорно подчинилась, просто приняла бы как должное, смирилась и не испытывала бы такого чувства, будто ее обыграли… Обыграли…
Она словно больная кошка, которую выгнали из дома. И даже не смеет плакать, не смеет ненавидеть Марию, она должна простить и сжать зубы.
Она слышит, что Мария вышла из комнаты. Как скрипят двери! Надо бы их смазать. Она скорей чувствует, чем слышит, что Мария стоит в прихожей за дверью. Может быть, она слушает, не плачет ли Терезка?
Какая-то сила подняла ее с кушетки. Она быстро вытерла глаза, нос у нее, конечно, распух. Нельзя, нельзя плакать!
Она открыла дверь в прихожую. Мария с испугом смотрит на нее. Терезка пытается улыбнуться.
— Нам надо выгладить белье, Мария, — говорит Терезка. — Уже который день мы все откладываем.
