Эти слова как будто свалили Терезку с ног. Она прижалась к стене между сундуком и лавкой и должна была закрыть рот рукой, чтобы не закричать. «Господи боже мой! — прошептала мама, высвободила свои руки из рук Ондржея и сжала их на груди. — Отец наш небесный. За что ты нас так наказываешь!»
Мама не плакала, как не плакала и на похоронах отца. Только взгляд у нее был какой-то странный, словно находилась она в другом мире или где-то за стеклом. Отчужденно и зло смотрела она поверх склоненной головы Ондржея. Голова его обросла короткими черными волосами, а шея была страшно худой. Терезка тогда боялась Ондржея. Казалось, он восстал из гроба или пришел из черной ночи. И его руки, которые он зажал между коленями, были худые, костлявые — одни суставы.
А потом Терезка со страхом посмотрела на маму. Ее лицо словно окаменело, губы сжались, в них не осталось ни кровинки, и они едва заметно шевелились. Казалось, она молилась, но она не молилась. Просто ей было трудно дышать. Терезка уж знала: когда маме делалось плохо, грудь ее тяжело поднималась и опускалась, а лицо багровело. «Он был хороший товарищ». — «Был!» — горестно кивнула она. «И сохранял мужество. До последней минуты». — Был! Но он мертв…
Потом Ондржей положил на стол все, что осталось от Франтишека, — папку из твердого картона, перехваченную красной резинкой; внутри были две фотографии. Отец и мать сидят перед домом, у отца вид торжественный и важный, а у матери покорный; тяжелые руки матери сложены на коленях, на земле у их ног сидит она, Терезка, и показывает язык. На ней был тогда передник в цветочках, который ей дала жена управляющего. А еще там был портрет Марии. Все захватанное, смятое и сто раз промокшее. Лежало несколько бумажек, исписанных словами, которые невозможно было прочитать, с расплывшимися цифрами. Кусочек веревки, смятый окурок сигареты, щепотка табаку.
«Так! Так! — качала головой мать, рассматривая эти предметы. — Вот и все, что осталось от мальчика. И мы теперь одни, — посмотрев на Терезку, сказала она с горечью. — Я, старая, больная, и этот ребенок. Что нас ждет? Лучше бы ей не родиться…»
Да, уж лучше бы ей не родиться. Наверное, мама была права. До семнадцати лет она не знала ничего хорошего. Только одни прощания. С папой, с Франтишеком, с мамой, с домом, теперь с Ондржеем. И с Марией тоже.
Она и сейчас еще слышит глубокий голос матери. И те слова, что звучат как проклятие. Уж лучше бы ей не родиться. Терезка стояла, прижавшись к стене, и дрожала от страха. Она боялась матери и того чужого человека, который принес в их дом горе. А незнакомый человек, услышав мамины слова, поднял на нее свои черные глубоко сидящие глаза, и в них что-то странно блеснуло в эту минуту; он сказал: «Не тревожьтесь о своей судьбе. И о будущем девочки тоже не надо беспокоиться. Ее ждет совсем другая жизнь».
Это был Ондржей и как будто не он. В том Ондржее было что-то таинственное, незнакомое, что волновало и пугало Терезку. Она немножко боялась его, потому что он не улыбался, потому что у него был строгий и холодный взгляд, потому что был он нечеловечески худ, без кровинки в лице. И в то же время он привлекал ее, потому что казался ей сильным и всемогущим.
А потом вдруг Ондржей стал иным. Он приезжал каждую неделю: или в воскресенье или вдруг ни с того ни с сего после обеда в будний день. Они с Терезкой пилили дрова, потом Ондржей колол их, а Терезка складывала в сарай. Однажды он приехал с дядюшкой Паздерой. Они починили крышу, привели в порядок хлев, а в день святого Вацлава вместе копали картошку. Он появлялся неожиданно, привозил колбасу и сардельки, таинственные сверточки. К рождеству привез материю на платье Терезке, а маме всегда совал тайком в горшочек на полке сотенную.
