Людвик вспомнил, что, когда он вернулся однажды вечером в свою новую квартиру — это было незадолго до того, как он познакомился с Краммером, — Ольга дожидалась его возле дома. С тех пор она никогда еще не бывала у него. Он был счастлив, хотя и понял сразу, что с ней что-то случилось. Она была взволнована, он заметил в ее глазах слезы.
Когда они оказались в его комнате, Людвик хотел обнять Ольгу. Она не слишком защищалась, но он видел, что ей это неприятно.
«Нет, нет… — сказала она. — Я не за этим пришла».
Она упала в кресло и тихонько заплакала.
«Отчего ты плачешь? Что с тобой случилось?» — допытывался он.
Ольга затихла. Он видел, что она старается превозмочь волнение, которое охватило все ее существо. Он заметил, что рука ее, лежащая на столике, нервно вздрагивает и судорожно шевелятся пальцы.
«Людвик, я очень плохая, — сказала она вдруг, без всякого повода.
«Что это пришло тебе в голову?!» — Он схватил ее беспокойные руки.
Она вырвала их и холодно сказала:
«Нет! Ты ничего не понимаешь. Ты не можешь меня успокоить. Я думала, что ты спасешь меня. Но вижу, что пришла я напрасно».
Ольга закрыла руками лицо. Она не плакала, только все тело ее судорожно вздрагивало.
«Мерзавец. Какой мерзавец!» — шептала она.
Он настаивал, чтобы она рассказала ему, что с ней случилось, и настаивал так долго, что сам показался себе противным. Заверил ее в своей любви, пытался обнять, просил, клялся, обещал простить все, что бы она ни сделала.
«Нет, лучше я убью себя, — сказала она. — И не дотрагивайся до меня. Пожалуйста, не дотрагивайся до меня».
Людвик был совершенно обескуражен. Он не знал, что с ней делать. И не понимал, чего, собственно, она ждет от него. Казалось, она отгородилась от него стеной.
«Скажи по крайней мере, почему ты пришла именно ко мне? Чего ты от меня хочешь? Ты видишь, я готов сделать все, чтобы помочь тебе».
«Мне нужно было… — начала она почти спокойно, но не договорила. Потом у нее вырвалось быстрое и отчаянное: — Я думала, что смогу спастись от всего, если останусь у тебя!»
«Останься!»
Она не произнесла ни слова, только покачала головой.
Он испробовал все способы успокоить ее, пытался разрушить ту стену, которую она воздвигла вокруг себя. Совершенно растерявшись, он решился на последнее средство — привлек ее к себе, сжал в объятиях, попытался повалить ее на тахту и овладеть ею. Она защищалась, несколько раз с яростью ударила Людвика по лицу, и в ее глазах было такое отвращение и ужас, что он отказался от бесполезной борьбы.
«Прости, — прошептал он, — но я не понимаю тебя».
Она сидела на тахте, поджав под себя ноги, как будто спряталась в кокон, ушла в себя, неприступная, напуганная, раненая. Она следила за каждым движением Людвика.
«Не бойся, — сказал он, встревоженный этим взглядом. — Ничего уже я от тебя не хочу».
Он чувствовал себя униженным и пристыженным. Ольга молча встала и собралась уходить. Людвик сидел в кресле, несчастный, отчаявшийся, усталый, он протянул к ней руки и попытался спасти положение.
«Ольга, — прошептал он, — останься у меня. Прошу тебя в последний раз».
Она остановилась и с минуту рассматривала Людвика, потом быстро произнесла:
«Прощай!»
Он выбежал за ней, но услышал только ее торопливые шаги. С тех пор их отношения зашли в тупик. Людвик не мог вырвать ее из своего сердца, из своего сознания, из своего тела. Его влечение к Ольге и тоска по ней порой становились непереносимы. Тогда, как и много раз позднее, он принял решение забыть Ольгу, не искать с ней встреч, но уже на третий день пришел к ней. Он убегал от нее и снова к ней возвращался. Сначала казалось, что Ольгу гнетет сознание вины. Она была с Людвиком хотя и сдержанна, но внимательна, а иногда даже держалась с необычной для нее предупредительностью, однако всяким откровенным разговорам противилась. Но едва только он пытался к ней приблизиться, в ее глазах появлялся испуг, который сразу же обезоруживал Людвика.
Людвик не мог больше владеть собой. Он устал от постоянного напряжения. Тысячу раз он продумывал каждое слово Ольги в надежде понять причины ее поведения. Ему захотелось посоветоваться с кем-нибудь, кто ближе знал ее, кто был рядом с ней в то время, когда он находился в Катаринаберге. Людвик подумал о ее матери, о докторе Фишаре, но не нашел в себе смелости обратиться к ним. Оставался один Владимир. Они зашли как-то вдвоем в ресторанчик на Национальном проспекте, говорили о всякой всячине и в том числе, разумеется, об Ольге. Людвик рассказал ему о своих отношениях с Ольгой.
— Это полудева, — сухо сказал Владимир.
— А что это значит, скажи на милость?
— Видишь ли, у нее были кой-какие иллюзии, но действительность
— Ты что-нибудь знаешь об этом? — удивленно воскликнул Людвик.
— Знаю, — кивнул Владимир.
— Что?
— Я не могу тебе ничего больше сказать. Хватит с тебя и того, что ты узнал.
— У нее кто-нибудь был?
— Был.
— Кто?
— Это тебя не касается.
— Скажи по крайней мере когда. Во время войны?
— Во время войны или после войны, — засмеялся Владимир. — Хватит того, что она видела.
— Где? — не понял Людвик.
