Она посмотрела на него своими большими ясными глазами. Что-то вдруг взволновало Людвика. Может быть, ее глаза, или ее непосредственность, или ее звонкий и чистый смех. Она словно не допускала существования в жизни каких-то проблем. И Людвик вдруг заметил, что говорит о своем отношении к Ольге, словно речь идет о каком-то другом человеке. Он говорил трезво и делал такие выводы, до которых никогда раньше не додумывался и в которых даже себе не решился бы признаться. «Любовь ли это вообще? — спрашивал он себя. — Любовь ли это еще?» В его отношениях с Ольгой есть что-то нездоровое, настолько нездоровое, что Людвик в ее присутствии терял свою естественность, да и она была с ним совсем другой, чем с остальными. А так как это тянется больше двух лет, то Людвик, возможно, любит уже только призрак? Он всегда чувствует что-то похожее на разочарование, когда видит реальную Ольгу. Затем он поймал себя на том, что в его отношение к Ольге вкралось сострадание. Словом, это такая удивительная смесь чувств, что он сам не знает, как ему быть. Примешивается сюда и желание отомстить за ее жестокость, за бессердечную игру его чувствами. Что это, оскорбленное самолюбие? Обыкновенная ревность? Может быть, она уже принадлежала другому, в то время когда Людвик имел право считать, что она должна принадлежать только ему? Создалось мучительное и странное положение, и он не знает, как из него выбраться. Разум тут не помогает. Все было бы похоже на большую любовь, если бы он не осознавал так ясно несоответствие между Ольгой его мечты и реальной Ольгой. Никогда одна не превратится в другую. Он живет уже третий год только надеждами и тем, что убивает эти надежды. Как долго можно такое выдержать?.. Он хотел бы не только бежать от Ольги, но и бежать от того мира, в котором она живет. Все в том мире как-то противоестественно, вымученно, как будто мир этот существует в другом измерении, это какой-то мир в себе, мир, в котором не живут, а только говорят о жизни. Людвик не переносит этот мир, но не знает другого, лучшего. Живется в нем даже удобно; там никто никого ни к чему не обязывает, все там дозволено. Порой ему кажется, что даже убийство. Все это напоминает сумасшедший дом…
Людвик закончил свою исповедь. Люция молчала. И он вдруг пожалел о том, что сделал. Ему показалось, что он сказал больше, чем следовало.
— Ну, я был откровенен, — заметил Людвик, смущенный и растерянный.
Она положила свою руку на его и сказала:
— Пойдемте!
На морозном воздухе к нему вернулась способность трезво рассуждать, рассеялся призрачный мир, населенный только двумя людьми, и остались угрызения совести. Но все же он был уверен, что Люцию к нему что-то влечет.
Она взяла его под руку и шла, стараясь приноровиться к его шагу.
За виадуком они свернули на боковую улицу. Люция остановилась у одного из довоенных доходных домов.
Он ждал, что она простится с ним и оставит его во власти догадок и мучительных ощущений. Как будто прочитав мысли Людвика, она задержала его руку в своей и, усмехнувшись, сказала:
— Мы еще не кончили наш разговор. Теперь очередь за мной. Зайдем на минутку ко мне.
Так как лифт не работал, а света в подъезде не было, им пришлось подниматься по темной лестнице. Люция освещала путь карманным фонариком и держала Людвика за руку. Она снимала комнату с отдельным входом из коридора. Ее хозяйка была вдовой крупного пражского колбасника, которому принадлежал этот большой дом. Дочь хозяйки, как говорила Люция, была способной актрисой, но умерла молодой, что-то в году тридцать втором. Эту комнату с отдельным входом отделали когда-то для нее богатые родители. После смерти дочери и мужа госпожа Михалова — так звали хозяйку — сдавала эту комнату только молодым незамужним актрисам. Обычно они жили тут, пока не выходили замуж. В коридоре своей квартиры госпожа Михалова повесила портреты всех актрис, которые тут жили, и между ними встречались известные и даже прославленные ныне имена.
