До войны они жили бедно. Порой даже нечем было платить актерам. Но во время войны театры буквально ломились от публики, было много хороших актеров, отец мог платить им приличное жалованье и ни одна пьеса пражского репертуара не ставилась без участия какой-нибудь знаменитости, по крайней мере всегда, когда они бросали якорь в большом городе. Уже тогда — в 1939 году ей было двадцать лет — Люция играла все: и серьезные роли, с которыми она не знала как справиться, и роли в легких пустых пьесах и опереттах. Тогда впервые она начала задумываться о том, а настоящая ли она актриса, а имеет ли она необходимые данные для того, чтобы стать ею, и не попала ли она на сцену случайно? Таким же, к примеру, образом, как мальчишка из булочной учится пекарному ремеслу? И если она актриса, то ей надо двигаться вперед, она не может застрять навсегда в отцовской труппе. Отец не прошел, конечно, артистической школы и всякое учение считал для актера лишним.
«Здесь, на подмостках, самая лучшая школа, — говорил он. — Мошна, Войян, Квапилова — из какой театральной школы и когда выходили такие актеры? Никогда. Большие актеры шли прямо на подмостки, и ежели у тебя есть талант, никто тебе не помешает стать выдающейся актрисой. А у тебя он есть. Что-то в тебе есть, девочка».
Войну она проболталась без толку. Вернее, не всю войну, — в сорок третьем заболела мать, вдруг у нее отекли ноги, она не могла двигаться. Оказывается, она скрывала, что у нее больное сердце, и тащила на себе воз до последней минуты. И вдруг на них обрушилось несчастье. Да не одно. В тот же день, когда они похоронили мать, в театре случилась беда, Молодой, незаметный актер Пацовский — не известно, был ли он вообще актером, ведь во время воины в провинциальных театрах подвизался кто угодно, — использовал свой выход для непредусмотренного экспромта. Уходя со сцены, он сказал несколько слов, из слитного сочетания которых получалось «Да здравствует СССР», и помахал рукой публике. Большинство зрителей зааплодировало. Еще до конца представления в театр прибыли гестаповцы и увезли отца и Пацовского. Пацовский остался цел, а отец погиб неизвестно где, когда и как. Труппа была распущена, на другой день уже не играли, актеры разлетелись, как воробьи, спугнутые выстрелом.
Люции не оставалось ничего другого, как ликвидировать отцовские дела, которые достались ей в наследство. Она не знала, как приняться за это, и обратилась к будейовицкому адвокату доктору Гонзе.
«Это дело пустячное, — сказал он ей. — Но вам надо попытаться вызволить отца. А вот для этого я не гожусь. Тут нужен человек более оборотистый и со связями». — На другой день он дал ей рекомендательное письмо к доктору Фишару.
Так она с ним встретилась впервые. Это было в конце ноября 1943 года. Фишар принял ее очень любезно, выслушал так внимательно, как будто речь шла о судьбе близкого ему человека, а не о довольно обычном для того времени деле совершенно чужих, незнакомых ему людей. Фишар был приветлив и полон не профессионального, а в лучшем смысле слова человеческого интереса к ее судьбе и к судьбе ее отца. Он не слишком обнадеживал Люцию, но ей стало легче уже оттого, что он трезво и деловито оценил ситуацию и что во время разговора с ним роковая для Люции трагедия превратилась в будничное дело из его адвокатской практики.
«Войны не от бога, милое дитя, войны делают люди, — сказал ей тогда Фишар. — А поэтому каждая война кончается миром. Надо беречь нервы. Так что же теперь будет с вами? Что вы собираетесь делать?» — спросил он Люцию.
«Что я могу делать? Поищу ангажемент», — ответила она.
Тогда Люция жила еще наивными представлениями. Она была знакома со многими известными актерами и прежде всего с теми, кто постоянно играл в труппе ее отца. Она рассчитывала на актерскую солидарность, но забыла о трудовой повинности и о том, что ее отец был арестован по политическим мотивам и что актеры будут бояться даже говорить о ее ангажементе.
В Праге ничего не получилось, она стала писать в провинциальные труппы. В ответ приходили сердечные, сочувственные письма, но в лучшем случае ей предлагали снова написать по окончании сезона. Это значило ждать до весны. Во всем этом была и положительная сторона: теперь она поняла, что не может жить без театра, без сцены. Между тем ею начали интересоваться учреждения, ведающие трудовой повинностью. Повестка за повесткой — и наконец уведомление о сроке, когда она должна отправиться на работу в Германию, в противном случае она будет привлечена к ответственности. Люция сдалась. Перед своим отъездом она зашла к доктору Фишару на Штепанскую улицу, чтобы узнать, не выяснил ли он что-нибудь относительно отца. Он не знал ничего. В гестапо отказались дать ему какие-либо справки, из чего он заключил, что дело обстоит плохо. Он не хочет ее обманывать: до суда, видимо, не дойдет — пахнет концлагерем, если не чем-нибудь похуже. Нет смысла закрывать на это глаза, но не следует и окончательно терять надежды. А как ее дела? Она уже получила ангажемент?
