— Трудно лгать, когда есть свидетели. У меня нет репетиции и я не спала. Мне стыдно перед вами, но угрызений совести я не испытываю. Я вынуждена ему лгать, Людвик. И больше не могу это выдержать… Не вынесу этого…
— Фишара? — с удивлением воскликнул Людвик.
Она кивнула.
— Во всем виновата я, если человек вообще виноват в своей доверчивости. И хотя я его никогда не любила, я доверяла ему, уважала его, а может быть, немножко привязалась к нему. И если к этому прибавить благодарность, которую я к нему испытывала, его внимание, которое всегда было мне приятно, — разве не достаточно, чтобы называть все это любовью? А потом я начала обнаруживать его истинную сущность. Шаг за шагом, сначала в мелочах. Незначительные обманы, повторяющиеся эффекты, тщеславие — и большой человек вдруг предстает маленьким и жалким. Вы сразу же видите, когда он начнет притворяться и играть роль, вы теряете к нему уважение, потом доверие, потом благодарность. Вы видите, что заплатили за его благодеяния в сто раз дороже. Это обманщик, Людвик.
Она произнесла последние слова с такой ненавистью, что Людвик, пораженный, не мог усидеть на месте и несколько раз прошелся по комнате.
— А вы не ошибаетесь, Люция?
— Нет! — ответила она твердо.
— Я часто за ним наблюдаю, — сказал Людвик. — Он кажется безупречным. И я говорю себе: когда же спадет с него маска?
— Не желала бы я вам увидеть его, когда с него спадает маска, — сказала Люция, и в ее голосе послышалось отвращение.
— По стечению обстоятельств я тоже ему обязан, — признался Людвик не без горечи.
— Его не уличишь. Эгоизм он выдает за альтруизм, мошенничество — за честность, скупость — за щедрость. Он скользкий, как угорь.
«Фишар — агент гестапо и коллаборационист», — сказал однажды Людвику Ванек. Людвик тогда рассмеялся. Ванек слышит даже, как растет трава; каждый, кто придерживался других взглядов, для него враг. Сказать ли об этом Люции? По намекам Ольги и Фишара он знал, что у Фишара были после революции неприятности, что он был какое-то время под арестом.
— Он попал в какую-то историю после революции, если я не ошибаюсь, — сказал Людвик.
— Он уверяет, что это было недоразумение. Но я ему не верю.
Людвик кивнул.
— Почему же вы с ним не порвете? Почему не запретите ему…
Она усмехнулась, беспомощно развела руками и встала:
— Не знаю. Может быть, боюсь остаться одна, — сказала она.
Люция стояла теперь перед ним. Они смотрели друг другу в глаза. Голова ее была немного откинута, губы полуоткрыты. Вблизи ее лицо показалось Людвику необыкновенно красивым. И он обнял ее.
В полдень, на третий день после возвращения на свою
Ему сразу же предоставили прекрасно обставленную квартиру в Дейвицах, в новом доме с большими окнами.
Не спеша он пересек Летну, потом по недостроенному мосту вышел на центральные улицы города — этой дорогой он привык ходить в свое учреждение на Зоммербергштрассе в достопамятные годы войны.
Нет, не из сентиментальных чувств Шмидтке решил пройтись по прежней дороге. Он делал это с другой целью. Ему хотелось вдохнуть воздух этого города и увидеть, что тут изменилось за время его отсутствия. Ему казалось сейчас, что он никогда и не покидал эти улицы. А ведь в мае будет три года, как ему пришлось ретироваться отсюда. Он думал тогда, что навсегда, что уж никогда больше ему не доведется вернуться в эту страну, где он по чистой случайности родился.
Война так изменила Европу, что, казалось, ей уж не стать на ноги, во всяком случае при его, Фрица, жизни. Немцев отсюда выселили. Это было грандиозное предприятие, он никогда не поверил бы, что удастся его осуществить. Мать он нашел в Кельне на Рейне, брат погиб, и даже тело его найти не удалось. Собственно говоря, это было великолепное представление, вся эта война. История полна жестокой иронии. Правда, иногда можно поддаться оптическому обману и поверить, что существует что-то похожее на историческую справедливость. Такой иллюзии сейчас поддались чехи. А в прошлом — Гитлер. Теперь даже кое-кто из американцев воображает, что они призваны осуществить историческую справедливость. Короче, как говорится, много псов — зайцу смерть. И много пророков новой мировой войны, от проповедей которых человечество не скоро придет в себя. Так что, в сущности говоря, сейчас безразлично, кому служить. Всегда можно дать себя уговорить, что ты действуешь ради высоких целей, под каждое свинство можно подвести достаточно солидный идеологический базис. И какое-то время спустя, как только немцы оправятся и получат оружие, они снова начнут осуществлять историческую справедливость и будут переселяться, ну хотя бы обратно в эту страну. В мире нет ничего невозможного, наоборот, все возможно, и из понимания этого следует исходить.
