Железный потолок полностью

Бывают идиоты, воображающие, что существуют ценности, за которые стоит сражаться, — черта с два! Ничего подобного больше нет, если только вообще когда-нибудь было. Существует только твоя шкура — о ней ты и заботься! Жизнь выкидывает забавные коленца. Ну хотя бы то, что Шмидтке идет опять по Пршикопам, мимо казино, где он попивал с генералом Гоффманом довольно приличный коньяк. А теперь это здание, тоже, видимо, по иронии судьбы, именуется Славянский дом… Хоп-ля, гей-гоп! — как весело быть свидетелем истории и даже активным участником исторических событий, которые должны изменить круговорот земли. И опять разыгрывается одно из действий того бесконечного фарса, который именуется историей. Пока это только еще прелюдия. Потом наступит катастрофа, а очищения человечество так и не дождется. Не дождутся его и авторы этого фарса. Надо полагать, что не дождется его даже такой благодарный зритель, как он сам, Фридрих Шмидтке, он же Фредерик Смит, он же Бедржих Шмидек.

Он идет по Праге и сам удивляется, как волнует и тревожит его этот город. Лица людей, которых касается его взгляд, кажутся ему знакомыми. Этот город обладает удивительным очарованием интимности. В нем есть какая-то особая притягательная сила, и если Шмидтке чувствует себя где-нибудь дома, так именно здесь, на этих узких улочках, за поворотом которых открываются неожиданные и поразительные виды. Он больше всего дома среди этих людей, чью личную жизнь ему так легко представить себе, да и профессию их он всегда может отгадать, хотя бы приблизительно.

Невероятно, до чего же прочны в человеке воспоминания детства и юности. В старости, когда в нем иссякнет жажда приключений, он, пожалуй, хотел бы жить именно в этом городе. Да и теперь уже наступают порой минуты, когда его пугает доводящая до отчаяния переменчивость обстоятельств и его собственной судьбы, бывают минуты, когда его уже ничто не интересует. А этот город действует как бальзам, как успокоительный компресс.

Внешне тут ничего не изменилось, во всяком случае, он не видит существенных изменений. Он даже легко может представить себе улицу, которая теперь называется Революционной, — старые дома, в эклектическом стиле конца прошлого века, те самые, которые стояли тут до… ну, скажем, до революции. Ничего как будто не изменилось, но эксперт Смит прибыл сюда именно для того, чтобы влезть в душу этого города, чтобы как можно скорей добраться до самой печенки, чтобы узнать, где что жжет, чтобы разнюхать, на чем может «шеф» — мистер Стейнхардт — нагреть тут руки и не безопасно ли для американского престижа вмешиваться в заваруху, которая здесь вот-вот начнется или даже уже началась.

Основная задача, разумеется, ясна: вырвать руль из рук коммунистов и столкнуть их за борт. «Тут ключевая позиция, — говорит мистер Стейнхардт. — Если нам удастся обеспечить нормальное, здоровое развитие событий в Чехословакии — это будет иметь исключительно важные последствия для всей американской политики в Европе». Нормальное и здоровое развитие. А что, собственно, нормально в наше ненормальное время и чьему здоровью послужит это развитие? Конечно, здоровью мистера Стейнхардта и Америки. Ну и пусть! Шмидтке ничего не имеет против. Все дело в том, с какой стороны приступиться к пирогу, чтобы мистер Стейнхардт не слишком перепачкался повидлом. А разобраться в этом — обязанность Фрица. И у него не такой уж большой выбор средств. Кое-что он выудил вчера у этого пьяницы Краммера, правда, не так уж много. Краммер посоветовал Шмидтке перечитать Швейка и заявил, что здесь им натянут нос. Потом он совсем расчувствовался и заговорил о том, что у этой нации необычайно развито политическое чутье.

«Чехи, — сказал он, — распознают мошенника и мерзавца, едва только тот откроет рот». Идиот. К чему эти обобщения!

А в самом деле, как забавно! Он снова идет по старой, проторенной дорожке. И тогда, когда он плюнул на Гитлера и Франка, он тоже шел этой дорогой. Из своего учреждения на Зоммербергштрассе спустился вниз к реке, там он выбросил документы, а потом по Пшикопам прямо через Вацлавскую площадь к Фишару. И сегодня не остается ничего иного. Все в мире повторяется. Старые, протоптанные дорожки! Сразу после войны казалось, что никому нет возврата к старым протоптанным дорогам, что жизнь пойдет по новой колее. Но эти дороги испытаны и укатаны, и колесница политики снова свернула и покатила по ним. И хоть колеса скрипят и дребезжат, она все-таки катится.