А утром встал, сошел с крыльца и повелел подать коня. Подали. Вышли следом гриди. Но ты сказал им: «Не надо!» Так и поехал в Печеры один. Там, спешившись, сняв шлем и отложивши меч, пришел к вратам обительским, день на ветру стоял и ждал. Потом уже не ждал и не надеялся… Но приняли тебя – не Феодосий, но Антоний. А было это так. Тогда уже смеркаться начало, стоял ты, смотрел в землю, думал. О чем – теперь и вспоминать не хочется, ибо глуп был тогда, самонадеян, гневен… И вдруг услышал шаги. Глянул – это старец. Седой, высокий, кряжистый. Да только разве это черноризец? Князь это, пусть и в рубищах, князь, он всегда есть князь – вот что ты подумал тогда, когда его увидел. А он к тебе почти вплотную подошел, посмотрел тебе прямо в глаза… И ты встал перед ним на колени, и молча склонил голову. А он, по-прежнему ни слова не сказав, подал тебе руку, поднял тебя и повел – как старший младшего – к себе. Хотя там всё было его! Ведь это он первым пришел туда и вырыл первую печеру. Потом уже пришли другие и поселились рядом с ним, тоже в печерах, потом возвели храм, потом обитель, в кельи ушли и обросли добром, – а он все жил, теперь опять один, в той же самой печере. Оставьте, говорил, меня, живите, как хотите, вот вам устав, вот вам игумен Феодосий – и так оно и учредилось. Вот он каков, Антоний черноризец: один как перст, гол, нищ, а видом настоящий князь. Вы с ним прошли мимо обители, мимо колодца, мимо служб, затем, склонивши головы, сошли к нему в печеру. Там, едва ли не в кромешной тьме, как в порубе, вы сперва встали на молитву, и жгло тебя, горел ты весь, но виду не подал… Потом, воссев на земляную лаву, вы преломили хлеб. Потом ты чечевицу ел. И рыбу. Антоний к еде не притронулся – сидел, руки сложив, и смотрел на тебя. А ты, поев и осенив себя крестным знамением, и посмотрев по сторонам – стены вокруг, земля, тьма, тишина, ох, давит как, ох, как нахлынуло, ох, рвется как! – уже хотел было сказать ему о Изяславе и о порубе, о том, как Святослав еще в Степи хотел тебя убить… Как вдруг подумалось: пустое это все! И ты начал рассказывать о том, как ты, отец и Ратибор по осени отправились на лов и били лебедей, как брат удачлив был, а у тебя, напротив, всё не ладилось, отец смеялся над тобой, а брат подхватывал и говорил: «Куда тебе в князья? Да и куда тебе в варяги? Вон, руки как дрожат; не князь ты, брат, и даже не варяг!», а ты молчал, стрелял, а стрелы уходили мимо, и думал ты, зачем стрелять, когда огнем за голенищем жжет и рукоять торчит, только согнись, брат отвернется, и тогда… «А дальше что?» – спросил Антоний. «А ничего, – ответил ты. – Домой пришли, и брат опять смеялся, а я в душе его клял!» – «А дальше что?» – «Пропал мой брат, двадцать пять лет не знаю где скитался, и только прошлым летом был убит – так мне чужие люди передали. И еще то, что перед смертью он меня простил». – «А ты его?» – «За что?! Весь грех на мне! И что прощение? Вот кабы он живым ко мне пришел, я тогда бы всё ему отдал – и меч свой, и венец свой княжеский, ибо что меч и что венец, но был бы брат мой жив, и тогда греха на мне бы не было!» Ты замолчал, и больше ничего уже не говорил, не мог – так ком горло сдавил! Стыдно было, горько, гадко; руками заслонился ты, молчал… пока Антоний не сказал: «А зря ты приходил ко мне». Ты вздрогнул, убрал руки и спросил: «Как это зря?» – «А так, – сказал Антоний. – Всё в тебе есть, Всеслав, слушай себя – и всё в себе еще услышишь. Ну а пока ступай. Ступай, Христос с тобой!» Он встал и осенил тебя крестным знамением. Князь-черноризец осенил тебя, как старший младшего.
Ушел ты от него. Тебе было легко. Назавтра ты велел на месте поруба, на отчем, Брячиславовом Подворье поставить храм – и дал на это щедрый вклад. А вечером того же дня прибыл из Полтеска гонец с добрым известием: Альдона разродилась сыном! А из Печеры донесли, что Феодосий на ектении первым назвал Димитрия, то бишь в кощунстве Изяслава, а вслед за ним Феодора, то бишь тебя, и вам обоим пели «Многолетие». Вот как тогда все повернулось, вот, говорили в Киеве, диво так диво! Один, в един приезд – а как их усмирил! Вот это настоящий князь, вот это в нем сила! И Киев был смирен.
